Жуан Сантамария когда-то бежал из родной Валенсии. Он был из семьи тайных иудеев, состоявшей в близком родстве с семейством Луиса Вивеса[143]. Однако сам Жуан называл себя христианином, а не католиком или лютеранином. Он входил в тайный кружок тех, кто был вскормлен на идеях иллюминатов, истребленных сто с лишним лет назад в результате Толедского эдикта, и одновременно следовал идеям великого Эразма Роттердамского. Жуан читал его книги с тем же благоговением, что Библию и Новый Завет. Вальс и Сантамария подружились, и покуда Габриел поправлялся после двухнедельной лихорадки, которая привела его к полному упадку сил, Жуан растолковывал ему начала своей религии, обязывавшей человека действовать сообразно со своей совестью.
– Христос пришел на землю, чтобы разбудить в людях совесть, – говорил Жуан, – Христос и есть наша совесть. Он наш спаситель, потому что, распахнув перед нами все двери, Он спас нас от самих себя и явил нашим глазам отражение ближнего, который на нас взирает.
Однако Жуан ясно дал понять Вальсу, что не собирается его обращать, ибо в их новой Церкви каждый общался напрямую с божеством, без каких бы то ни было посредников, в том числе и потому, что каждый мужчина и каждая женщина в состоянии чистоты и есть божество. Ни Сантамария, ни его собратья по кружку никогда бы не стали никого обращать насильно, но исключительно собственным примером любви. Любовь была единственным заветом, в который Жуан верил, и самым великим откровением Мессии. Любовь возвеличивает людей, отличает их от всех остальных существ, живущих на Земле, потому-то и неудивительно, что все правители, все государства с такой яростью нападают на нее. Любовь – лучшее средство, которое есть у человека, чтобы изменить мир к лучшему.
– От любви у нас вырастают крылья, она делает нас похожими на Бога. Любовь не судит, не обвиняет, не выносит приговора.
При этих словах глаза Жуана де Сантамария сияли. Всех вокруг, а особенно женщин, притягивало как магнитом к этому человеку, от которого исходила невероятная сила и который весь преображался, когда заговаривал о своей религии, словно какой-нибудь блаженный. Он светился изнутри, и этот свет осенял всех, кто ему внимал. Не одна слушательница Жуана мечтала о том, чтобы он шептал речи, обращенные к собравшимся, ей на ухо, ночью, лежа с ней на одной подушке. Однако он, хотя и цитировал слова Марии де Казалья – называя ее святой – о том, что супруги, совершая соитие, общаются с Богом так же, как в момент причастия, и что божество проникает в тела любящих, сам был невинным. Злые языки говорили, что он бессилен по мужской части.
Однако Вальс, при всем восхищении Жуаном, остался непоколебим в иудейской вере, в отличие от старшего сына Альвареса Дос Сантоса – тот покинул родительский дом и последовал за Сантамариа в его странствиях по свету.
Что стало с Жуаном? Вальс никогда больше о нем не слышал, хотя на протяжении долгой жизни не один раз задавал самому себе этот вопрос. Но никогда прежде он не слышал в своем сознании слов Жуана так ясно, как сейчас, будто только что с ним расстался.
