Однако в конченом итоге месть есть месть. Как бы её ни очищали, какими бы высоконравственными намерениями ни облагораживали, к каким бы великодушным стремлениям ни приравнивали, она всегда будет ошибкой. Самой чудовищной и невосполнимой. Из-за неё рушатся судьбы не только тех, кто носит метку мстителя, крадущегося по пятам, но и того, кто питается только жаждой отмщения. Месть оставляет бездонные шрамы на сердцах, высекает отчаяние в мыслях и ставит печать печали на вратах души тех, кто осмеливается полюбить ослепших от жажды совершить собственное правосудие, которое кажется им праведным походом за истиной. Если бы Иви могла повернуть время вспять, остановила ли она Вэ, прежде чем тот ринулся навстречу верной гибели? Заставила ли она отказаться его от смысла всей его жизни? Девушка задавалась этим вопросом многие годы, но приходила лишь к единственно возможному варианту ответа: ей не дали сделать выбор. Вэ вложил ей в руки пульт уже после финального аккорда. Он отыграл мелодию по нотам, не позволив её партии вступить в общий мотив. Толпы восставших в любом случае завершили бы начатое. Но Вэ сам обрёк себя на тьму. Он намеренно избрал её в угоду свету. Намеренно отказался от возможной любви, которая могла исцелить душу страдальца.
Что ж, за выбор обычно не наказывают. Наказывают за его последствия. Впрочем, Иви не менее виновна в подобном исходе, ведь любые сомнения о содеянном воплощаются в преступление. Она, наверное, не перестанет корить себя за бездействие. Сколько раз девушка представляла, как Вэ, истекая кровью, добивал своих врагов, пока она смиренно ожидала его возвращения. Иви могла пойти с ним. Могла попросить его научить её обращаться с оружием. Пусть девушка и не намеревалась возвещать о своём существовании трупами, но ранения бы противникам не повредили. В конце концов, можно было бы придумать и иной способ мести. Достаточно было бы поднять на борьбу весь народ, тогда бы трусливые верхушки прогнулись под силой бунтовщиков.
По щеке пробежала одинокая слезинка. Иви утёрла её краем письма. Вынырнув из пучин размышлений на берег реальности, девушка поняла, что просидела в гостиной до самого вечера. За окном уже сгустились сумерки, обволакивая город пеленой густого тумана.
— Мама! Мама! Мы пропустим салют! — Виола вбежала в гостиную, и вместе с ней ворвалась забытая оживлённость.
Хэллмет, следовавший за дочерью, нажал на выключатель:
— Хватит сидеть в темноте. Ты же не кошка.
Иви крепко зажмурилась и трижды моргнула, чтобы позволить глазам привыкнуть к свету:
— Прости, я потеряла счёт времени.
— Я-то не против, — заявил художник. Судя по растрепавшимся волосам и измазанной красками голубой рубашке, он заработался в мастерской. А Виола, как всегда, наблюдала за трудом папочки и тоже испачкалась в краске: вон какое пятно красовалось на подоле её платья, — Но Ви обожает смотреть на фейерверки, ты же знаешь.
— Тогда пора выдвигаться на балкон.
Виола весело захлопала в ладоши и, подпрыгивая на коротких ножках, поднялась по лестнице, а потом, шугнув вылизывающуюся Венди, выбралась на балкон. Иви аккуратно свернула письмо и положила его рядом с остальными в коробку из-под детской обуви, которая хранилась на верхней полке камина. Хэллмет приобнял жену за плечи, и оба нагнали Виолу. Девочка упросила отца усадить её на плечах, чтобы лучше разглядеть салют.
— Отсюда и так хорошо видно, цветочек мой, — укрывая малютку пледом, подсказала Иви, но воле дочери никто не воспротивился.
Когда потемневшее небо озарили красочные огни салюта, всё внимание Виолы поглотил этот незабываемый момент. Девочка раскрыв рот смотрела на рассыпавшиеся в вышине огни, которые шипящими звёздочками складывались в гигантскую букву Вэ.
Иви закусила нижнюю губу и прижалась к груди Хэллмета.
