Никон догадывается, кто это мог быть. Пытается вернуться из этой занимательной ветки к эпизодам влияния на него.
– Так, моя кома, всетаки, ваше с тысячеруким Эдеркопом дело. Что с событием на концерте?
Видя, что признания не вызывают бурной реакции, Лаура рассказывает охотнее:
– Я подавала сигналы Катрин. Стимулировала ее активность. Чтобы она лучше искала Мартина. И Эдеркоп сильно вмешивался. Его как-то научили точнее определять и блокировать мои команды к тому времени. Потому и вышла такая скачка.
Никон продолжает перечислять сомнительные моменты:
– Эпизод с Говардом, когда я его чуть не пристрелил? Тогда я был довольно агрессивен, – ставит вопрос хитро: – Зачем ты это сделала?
Лаура молчит. Всматривается в Никона, словно размышляя: можно ли рассказывать ему то, что она знает? Оглядываясь на Хайда, осторожно отвечает для всех:
– Понимаете, я могу далеко предвидеть будущее. Строить прогностическую модель на основании той информации, что у меня есть. Если бы ты не был агрессивен, все могло бы получиться намного хуже, – произносит по слогам, отчаянно повышая и напрягая голос: – Я всегда стремлюсь привести систему к наиболее здоровому и перспективному состоянию с меньшим количеством конфликтов!
Нервная система на пределе. Смеется Никон нервно и зло:
– Я бы не попал в тюрьму, где меня несколько раз пытались убить!?
– Но я же тебя спасла!!! – снова хнычет Лаура.
– Угробила троих человек! – ярится Никон.
– Это были плохие люди, которые хотели тебя убить!
Вот это да! Вот это права! Плохой человек? Раз – и нет его, лежит на полу и не двигается. Это же нейрон. Ее, Лауры нейрон. Что хочет с ним, то и делает! Вслух Никон орет:
– Замечательно, ты уже решаешь, кто плохой и кого можно лишить жизни!?
– Я запрограммировала все коины так, что тебя и некоторых других людей никто из жителей тюрьмы не мог убить. Все работало автономно. При твоем беспокойстве и агрессивности человека рядом с тобой, он…
– Умирал, – заканчивает Никон. – Что еще?
Лаура невинно пожимает плечиками:
– Эти умерли потому, что, если бы они не умерли, тебя обязательно убили бы. Поверь, я не хотела так!
Никона эта наигранная невинность злит еще больше:
– А, когда Говард пришел на лавочку познакомиться, и все закончилось стрельбой – это что?
– Это мы виноваты, – оправдывается Хайд. – Хотели познакомиться и объяснить некоторые моменты. Но не учли, что за тобой могут следить.
Никон вошел во вкус. Допрос уже принес результаты, и это раззадоривало все больше и больше. Нравилось копать.
– А где же была Лаура, которая видит все координаты и состояния!? Почему Говард не потерял сознание за двести метров до лавочки? Почему не пришло сообщение об опасности?
В ответ молчание. Трое озадаченно переглядываются. Никона, вдруг, осеняет страшная мысль:
– Вы специально подставились, чтобы спровоцировать меня на стрельбу! На хрена, хоть, это было делать!? Хотели втянуть меня в игру по самые… – запинается, подбирая слово: – уши!!? Нужен был боец, чтобы разобраться с Гармом? Что вам, вообще, от меня было нужно?
– Понимаешь, так было надо, – понуро оправдывается Хайд. – Они же копировали твои энграммы. Искали нас. Мы хотели сообщить тебе важное. Освободить тебя от их контроля.
Вот, теперь Никону самому хочется долбануть по этим троим из огнемета. Кинуть в них гранату, чтобы разнести в клочья. Чтобы они почувствовали, каково это – терять то, что ценишь. Наблюдать, как твоя жизнь разрушается на мелкие звонкие осколки, падает в зловонную грязь и идет ко дну, тихо булькая. Орет:
– Шахматисты гребаные! Вы что, решили: люди – фигурки на большой доске?! Можно, вот так, вмешиваться в судьбу? Перетаскивать или выдавливать их с клетки на клетку. Кем вы себя возомнили? Демиургами?
Вспоминается Миша, с его укоренившейся обидой на создателя, заставившего страдать с самого детства. С его безумным и слепым бунтом против мира, против всех и вся. Мысль о таком уподоблении отрезвляет. Я же не такой, вдруг, думает Никон. Я же способен трезво оценить ситуацию. Понять, что им от меня нужно.
– Скажи спасибо, что жив, – зло и глобально кроет Гертруда.
