Группа продолжила движение, пополняя по пути точки, на которых требовались люди. Переходя овраги, спускаясь по ним вниз и поднимаясь по их крутым склонам, продвигаясь по «кабаньим» тропам среди деревьев и кустарников, наконец-то остатки группы из четырех человек, в том числе и Люс, дошли до самого передка, почти до линии соприкосновения с противником. Здесь уже группа рассосалась кто куда. Люс, оценив обстановку, решил найти старшего точки. Среди деревьев и кустарников в окопах находились бойцы, хождений по территории здесь не допускалось… Неглубокие окопы, чуть выше колена, а где-то чуть ниже пояса, с полтора метра глубиной, были накрыты черными пакетами, в которые обычно паковали двухсотых, но такие пакеты хорошо спасали от дождя, и потому ими накрывали крыши окопов и блиндажей. Высота крыши была разной, где-то по самый уровень земли, только чтобы нырнуть в окоп со ступеньки, с которой еще можно и отбивать атаки противника, а также стоять на посту, а где-то поднималась даже на полметра и с метр и более даже от уровня земли. В качестве перекрытий, кроме пакетов, часто служили еще и старые замызганные спальники, или изредка бревнышки, заложенные сверху бронежилетами, хорошо защищающими от осколков. Все это маскировалось ветками от деревьев. Подпорками для крыш служили те же деревья, специально сломанные для этого, или просто бывало, что и не сломанные, толстые и тонкие деревья приспосабливали в качестве подпорок крышам. Так было и здесь.
— Здравствуй, брат. А командир где у вас? — спросил Люс бойца, сидящего в окопе, что находился между двумя деревьями и был сверху перетянут черным пакетом.
— Прыгай сюда. Здесь лучше не ходить, прилеты.
Люс быстро прыгнул в окоп к бойцу.
— Только пришли сюда, и надо как-то определиться здесь… — поясняет Люс свою ситуацию.
— Командир там, — кивает боец в сторону тропинки, за которой виден блиндаж, накрытый грязными спальниками, пакетами и ветками. — Там он, со старшиной.
Люс кивает бойцу, мол, понятно, и выпрыгивает по ступеньке из окопа, направляясь бегом к командирскому блиндажу. Там объяснил ситуацию с прибытием своим на точку. Командир показал место Люсу, где он должен окопаться и начать наблюдение за полем. Местом этим был правый край разросшейся лесополосы, здесь шли нестройными рядками молодые деревца и кустарники… Вся эта природа, в преддверии предзимнего месяца, уже растеряла свою листву, и только голые сучья, как палки-выросты, торчали во множестве своем из земли, и хмурое ноябрьское небо обещало дождь… Здесь, на краю этой лесополосы, уже был кем-то начат окоп, и глубина той земляной ямы была не более полуметра, а в длину чуть достигала полтора метра и в ширину сантиметров примерно восемьдесят.
«Надо углублять окоп и рыть в этой слякоти…» — констатировал мозг Люса всю эту действительность. Именно констатировал как факт, не преобразовывая все это в мыслеформы или в мыслеслова.
Насчет слякоти, читатель, отвлекусь и немного объясню про все это… Так вот, ноябрь и декабрь на Донбассе это совершенно не то же самое, что предзимние месяцы в средней полосе России или где-нибудь на севере нашей страны. Это несколько другая история про природу… Погоду часто с ноября уже и всю зиму в тех местах можно выразить было бы в виде дождя или ветра с дождем и снегом, а также слякоти, которая временами подмерзает и снова, снова превращается в вязкую жижу. Унылая пора ноября в лесополосах отдает сыростью и грязью, а часто моросящий дождь и серое небо навевают на слабый ум неимоверную тоску. И этой тоске, и этой сырости нельзя поддаваться, необходимо принять ее как данность, как то, что является неотъемлемой частью твоих здесь дней, и надо жить, жить во всем этом со своим делом, ради которого ты сюда пришел, жить ради своих родных, чтобы они могли тобой гордиться, и жить среди всего этого мрака ради своего, именно своего прекрасного будущего. И если только человек потерял образ того своего прекрасного завтра, потерял надежду на то, что его ждут дома, пусть даже не жена и дети, не мать с отцом, но кто-нибудь ждет, пусть хоть сосед или дворовая собака, но ждет, то этот человек, потеряв веру, даже вдали от передовой уже в полушаге от смерти. Что-то хорошее всегда должно быть в голове, чтобы не пасть духом, чтобы мочь сражаться с врагом, причем так, чтобы трепет вызывать своими делами у врага.
Наши вагнеровцы это могли, это было им под силу, и никакая погода не могла поколебать их душевные силы. «Говорить себе, что ты умер уже, это значит сломаться, думайте о хорошем», — говорил когда-то один инструктор в центре спецподготовки, готовя бойцов.
Окапываться… умершая трава, и сырые грязные желтые листья с оттенками серого и черного, и торчащие из холодной, сырой и давно остывшей земли палки кустарников, некогда одетые в зеленую листву, а сегодня представляющие собой только унылые серые выросты. Голые серые деревья, сливающиеся с низкими серыми кустарниками-палками, и сырость, сырость, сырость, и этот моросящий все время дождь… с этим серым унылым небом и непременным спутником осени ветром… Но что же Люс?
