— Видишь? От этой машины всем немцам смерть будет. Я ее включу, — и он дотронулся до разбитого выключателя, привязанного проводом, — и от нее пойдут лучи смерти. Они сгорят все, только пепел останется, понял? И война кончится, потому что ни одного немца не останется! Никто еще про нее не знает, только ты. Ты молчи, никому не говори!
— А почему ты ее еще не включил? Ну, сразу, как сделал?
Ванька смотрел на меня долго-долго.
А потом сказал ровным голосом:
— Лучи всех убить могут. И немцев, и наших. Так нельзя. Мне надо формулу написать.
— Какую формулу?
— Чтобы лучи только немцев жгли. Живьем. А наших не трогали. Я знал формулу, только забыл. Но я новую напишу, еще лучше. Я сейчас формулу пишу. Видишь?
И он открыл тетрадку.
Она вся была разрисована какими-то буквами и цифрами. Все они были зачеркнуты.
Ваня долго смотрел в тетрадь, потом закрыл написанное рукой и поднял голову.
— Не смотри! — крикнул он.
— Я не смотрю… — растерялся я. — Я вообще ничего не понял.
Но Ванька все равно глядел на меня недоверчиво.
— Ты иди, — сказал он. — Иди. Мне некогда. Мне формулу писать надо.
Тетя Вера спросила у меня шепотом:
— Поговорили? Он тебе рад был?
— Да, — сказал я. — Про школу, про ребят. Ну так, разное…
— Ну слава богу. Ты заходи, Колюшка, заходи…
Уже на улице я вспомнил, что тетя Вера обещала меня покормить. Сало я не люблю, но сейчас бы и сала съел. А с жареной картошечкой… Забыла, наверно. А может, специально забыла. Им ведь тоже есть надо.
По дороге домой я сделал крюк, чтобы пройти мимо Вали. Ну как будто случайно. Валя был во дворе и сделал мне знак: заходи.
— Ты ко мне шел или просто так?
— Просто так. Мимо шел.
— Хорошо. Какие новости? Немец не обижает?
Я сказал, что нет. И еще рассказал про Ваньку Зайцева.
Валя помолчал, кусая губы. Глаза у него потемнели.
— Да… А мы тут сидим сложа руки. Ну, недолго еще. Надо дело одно закончить.
Я знал, что нельзя спрашивать, какое дело. Может быть, секретное. И мне знать не положено. Ну и ладно.
Валя рассмеялся и хлопнул меня по плечу:
— Ты что надулся?
— Я не надулся.
— Ага. Ты бы себя в зеркало видел. Как хомячок. Не обижайся. А дело вот какое. Нам же в листовках надо правду писать, чтобы все ее знали. Правильно? А я тут радиоприемник нашел в разбитом доме, в подвале. Сломанный. Но его починить можно. Мы с Сергеем его починим — он же в радиокружок ходил, здорово разбирается в этом деле, — и будем Москву слушать, сводки с фронта. А в листовках будем писать, что в сводках говорят. И призывать к борьбе против захватчиков. Понял?
Валя посмотрел на часы. Я понял, что мне пора идти.
— Николай! Подожди, — окрикнул меня Валя, когда я вышел со двора, — давай еще один вопрос решим.
Я вернулся. Валя положил мне руку на плечо.
— Мне надо с тобой серьезно поговорить, — сказал он.
Но вид у него был какой-то странный.
— Послушай, — сказал он. — Ты только не обижайся, ладно? Ты же сам видишь, что война — это не игра. Это в кино все просто было. А на самом деле… Уже под Москвой стоят… Я сам виноват: не подумал, когда тебя в это дело втащил. Ну, дурак, в общем. Ты уж извини меня. Но только расклеивать листовки я тебя не возьму. Это очень опасно. Очень. Ты даже не… Сходи на Советскую, сам увидишь. И Ваня тебе пример. Фашистам все равно, что взрослый, что ребенок. А если с тобой что случится, я себе не прощу. Ну, ну, ты что? Ты же мужик, а у тебя слезки на колесиках уже…
Вот не надо со мной вот так, как с маленьким! Я вытер глаза. А как же честное слово? Пулемет найти не маленький, а листовки клеить — маленький? Да я обои клеить умею! Два раза клеил!
— Ну, сам подумай, — продолжал Валя. — Как ты из дома ночью уйдешь? Ты же ребенок!
Сам жеребенок!
Я сглотнул и сказал:
— Ладно. И самому не очень-то хотелось.
И с этими гордыми словами я ушел. Сначала я попереживал, а потом придумал план. Хотят избавиться от меня? Не выйдет! Я все равно тайник проверять буду! И узнаю, когда они собираются со своими листовками. И приду! Куда они денутся? И они увидят, как я клеить умею! Сразу поймут, что зря меня брать не хотели.
Да я вообще сам могу листовки написать! Без всякого радио. Делов-то на копейку, как бабушка говорит. Я стал думать, что напишу в листовке. Сначала я напишу: «Товарищи! Мы победим!» И нарисую красную звезду. И еще: «Бейте фашистов!» Тут я вообразил, как бабушка будет бить этого нашего здоровенного Герхарда. Чем она его будет бить? Веником? А у него пистолет. У немцев вон оружия сколько. И машины, и танки, и самолеты, и велосипеды. Можно велосипеды, например, портить. Шины прокалывать. Я опять представил бабушку и Ивана Ильича, как они ночью бегают по городу и прокалывают велосипедные колеса кухонным ножом. Стало смешно. Нет, лучше ничего писать не надо. Пусть каждый сам думает, как будет бороться с фашистами. А если все подробно писать, то листовки очень долго делать придется. Пусть будет коротко и ясно: «Товарищи! Мы победим! Бейте фашистов!» Нет, это получается, что сначала победим, а потом будем бить. Надо так: «Товарищи! Бейте фашистов! Мы победим!» И большая красная звезда. И все. Так будет правильно.