Как ни странно, рынок был полон народу, будто в мирное время. Все что-то продавали и покупали. Только многие покупатели, как мы с мамой, приходили на рынок не с деньгами, а с вещами. И еще по рынку ходили полицаи с оружием. Наверно, они следили за порядком. На рынке мы встретили тетю Веру — маму моего одноклассника Ваньки Зайцева. Того жадины, с которым мы из-за карандаша подрались. Тетя Вера очень обрадовалась, что нас встретила, и сразу стала рассказывать про Ваньку.
Она его еще в начале сентября в деревню к своей сестре отправила. Там все-таки посытнее, свое хозяйство как-никак. Кто ж тогда знал, что он сюда придет. («Он» — это немцы, догадался я). А в деревне немцы еще раньше появились. И кто-то двух солдат убил. Немцы тогда всех, кто в деревне жил, в колхозный амбар согнали. Сказали, что если выдадут убийцу, то отпустят. Дали день. А как день прошел, навалили вокруг амбара сена и подожгли. Кто выбегал, стреляли. Так всех и пожгли. И сестру с мужем и детьми. Младшей полгода было. А Ванька с одним мальчиком смог выбраться. К лесу побежали. Мальчика-то подстрелили, а Ванька, даром что толстый, добежал. И потом лесом, все больше по ночам, до города добрел.
— Я и не узнала его, как увидела, — сказала тетя Вера. — Вымыла, накормила чем не помню — дома-то шаром покати, начал он рассказывать, что там было, глаза сухие, хоть бы слезинку уронил, и говорит, будто наизусть заучил, без выражения, а как кончил, замолчал, с тех пор и молчит, только «да» и «нет», сидит в комнате, что-то там рисует да все машину какую-то собирает, а войду — старой шалью моей накрывает, вот думаю, хоть бы кто из ребят, из друзей-приятелей, к нему пришел, может, отойдет?
— Коля обязательно придет, — сказала мама.
— Да что ж откладывать-то? — засуетилась тетя Вера. — Давай прямо сейчас, а? У меня и покормить есть чем, чулки с туфлями вот только что поменяла, туфли не ношеные совсем, картошечки взяла, сальца…
— Хорошо, — кивнула мама, — иди с тетей Верой, а потом сразу домой.
Тетя Вера подвела меня к закрытой двери и постучала. «Он не любит, когда…» — прошептала она. Дверь открылась. На меня смотрел худенький мальчик с налысо стриженой головой. Я бы тоже его не узнал. Он всегда был толстенький, и его дразнили: «Жиртрест комбинат, промсосиски лимонад!» Или просто «Жиртрест».
— Коля, — сказал он ровным голосом. Он повернулся, прошел к столу и сел. На столе, как и говорила тетя Вера, было что-то, накрытое вязаной шалью, и лежали тетради.
Он сидел и молчал. Мне казалось, что он не очень-то мне рад. Но я обещал тете Вере, что буду с ним разговаривать. И сейчас соображал, с чего начать.
— А у нас уроки отменили! — выпалил я первое, что пришло мне в голову.
Он молча и серьезно, как взрослый, кивнул и продолжал смотреть на меня не мигая. Мне было трудно глядеть ему в глаза.
— У Катьки шесть щенков родилось. Смешные такие, один с белой лапой и белым ухом, а сам черный. У Витьки папу на войну взяли. Давно уже. Ольга Яковлевна говорила, что мы в конце года на экскурсии ходить будем, эти собирать… я забыл, как называется, в общем, цветы и листья сушеные. И фруктовые деревья сажать. И если мы посадим больше, чем «бэшки», то в Москву поедем, в зоопарк. А я в Москве уже был. Только маленький. Папу тогда премией наградили за изобретение, и мы в Москву с ним поехали и с мамой. Знаешь, какие в Москве дома! В одном доме, наверно, тыща человек живет! И метро! Я боялся на эскалаторе ехать, и папа меня на руки взял, а по радио сказали, что нельзя. А потом я сам пять раз туда-сюда съездил! И Ленина видел на Красной площади, в Мавзолее. А мама не захотела идти. Я тоже сначала не хотел, я боялся, что вдруг Сталин сейчас на площадь из Кремля трубку курить выйдет, а я в Мавзолее буду… Здорово снова будет поехать, когда война кончится. А у нас на квартире немец живет…
— Ты его убей, — сказал Ваня.
— Что?
— Убей. Чтобы не жил.
— Как?
— Я тебя научу.
Он пошарил по столу и протянул красно-синий карандаш, тот самый, из-за которого мы когда-то поссорились.
— Смотри. Возьмешь карандаш и нарисуешь этого немца. Синим. Чтобы только похож был. Потом красным концом проткнешь ему глаза и вот здесь, где сердце. И он сдохнет. Даже если далеко будет. Возьми себе.
Я взял карандаш.
— От карандаша умрет?
— Я его специальной энергией зарядил. Рисуй немцев, каких увидишь, и убивай.
— А может, он тебе самому нужен? — осторожно спросил я.
— Бери-бери. Я не буду каждого в отдельности убивать. Я их всех сразу. Я…
Он помолчал.
— Ладно, тебе скажу. Но это секрет, понял? Смотри!
И он снял тети Верину шаль. На столе стояло что-то ни на что не похожее. Будто все, что могло найтись в доме и на улице: консервные банки, перегоревшие лампочки, ржавые дверные пружины, детали от детских машинок, сломанная оправа от очков, велосипедная цепь, треснувшие грязные блюдца, гнутая алюминиевая вилка, куски фанеры и чего-то еще непонятного — все было опутано проволокой, связано веревочками…
Ванька вдруг стал похож на прежнего Ваньку: у него заблестели глаза, движения стали порывистыми и заговорил он, как раньше, торопливо и возбужденно.