А потом на уроке Ольга Яковлевна попросила ребят рассказать о своих отцах. Она всех по журналу спрашивала, а мою фамилию пропустила. И тогда я встал и стал рассказывать, что мой папа далеко на севере летает на самолете и спасает корабли, застрявшие во льдах. Ольгя Яковлевна, когда я рассказывал, почему-то не на меня смотрела, а в окно. И вдруг Ванька Зайцев закричал, что я вру, что мой отец никакой не летчик, а враг и в тюрьме сидит. Ему мать так сказала. Я очнулся в кабинете директора. У Ольги Яковлевны были красные пятна на лице и мокрые глаза, а у Ваньки из носа кровь шла. Директор выслушал ее и Ваньку и отпустил. А меня оставил. Долго молчал, а потом положил мне руку на плечо и сказал: «Вот что. Я тебя на один день исключаю из школы. Завтра будешь дома, а послезавтра придешь. Матери сам расскажешь, за что я тебя наказал. И запомни, Коля: никогда не рассказывай об отце. Будут спрашивать, отвечай, что не знаешь. Понял?»
Тогда только мне мама рассказала про папу. Только никакой он не враг, сказала она. Это ошибка. Я и сам знаю, что папа не может быть врагом. Только почему ошибка такая длинная? Три года уже…
Валя уже в школе, наверно. У него всегда дела, и он раньше уходит. И сейчас я один иду. Вернее, бегу. Опаздываю. Гудка теперь нет, завод не работает. А радио уже давно молчит. Ничего, я успею. Я же не по улицам, а дворами. У меня все дырки в заборах знакомые. Поэтому семь минут получается.
Что-то сегодня не так. Вчера на улицах были люди, а сегодня почти никого. И тихо. Говорили: немцы, немцы. Что-то грохотало, только далеко, за городом. И несколько самолетов пролетело. Жаль, если немцев прогнали. То есть что прогнали, это хорошо. А жаль, что так и не посмотрю войну. Как наши побеждают.
Через двор сельхозтехникума я выбежал к длинному зданию складов. Здесь наконец-то я увидел людей. Большие ворота были открыты, в глубине стояла грузовая машина.
Сторож с ружьем ругался с человеком в черном пальто и шляпе.
— Бумагу давай! — повторял сторож.
— Какую тебе бумагу! Глаза разуй! Я вместо бумаги! Я приказ выполняю, ценности вывожу! Я сам себе приказ! Петрович, кончай волынку! Через час здесь знаешь что будет? Бросай свою берданку и топай домой, пока… Давай! — и человек в пальто махнул рукой шоферу.
— Стрелять буду, обязан!
— Кончай волынку! — поморщившись, повторил человек в пальто.
Нагруженная какими-то ящиками машина выехала из ворот, и этот в черном пальто вскочил на подножку.
Сторож выстрелил вверх, и во всех дворах залаяли собаки. Человек в пальто нырнул в кабину, машина взревела, выпустив облако сизого с черным дыма, и рванулась. Сторож выстрелил еще раз. Грузовик вильнул, и несколько ящиков упало на мостовую. Увернувшись от столба, машина помчалась по пустой улице.
Сторож опустил ружье, посмотрел на меня.
— Что делают, а? А еще партийный… — он сплюнул, переломил ружье и выбросил толстые гильзы.
— А вы милицию вызовите, — сказал я. — Она всех бандитов поймает.
— Какую милицию! — злым плачущим голосом закричал дворник. — Какие бандиты! Это хуже бандитов! Заведующий складом это, а не бандиты!
Ничего не понятно. Я поднял теплые гильзы и побежал дальше.
Школьный двор был полон народу. Опять непонятно. Почему в школу не идут?
Наш класс толпился вокруг Ольги Яковлевны.
— Строимся, линейка!
Я встал рядом с Сонькой.
— А почему в школу не пускают?
Она пожала плечами: не знаю. И шмыгнула носом.
— Болеешь?
— Нет. Страшно.
Сонька тоже ударница. То есть отличница. На птицу почему-то похожа. Птица с веснушками.
— Чего страшно-то?
— Не знаю.
— Не знаешь, а боишься. Трусиха.
— Ага, — легко согласилась Сонька, ничуть не обидевшись.
Вышел директор, и голоса будто ветром сдуло.
— Ребята! Сегодня уроков не будет. Занятия в школе прекращаются на… некоторое время. Это внеплановые каникулы. О возобновлении… то есть о начале занятий мы сообщим. А теперь вы все должны как можно скорее вернуться домой. Вы слышали? Домой! И приказываю никому не выходить на улицу! Все должны быть по месту жительства. Дома то есть. Учителя будут ходить и проверять. Вы поняли?
И все радостно закричали:
— Да!
Такого подарка никто не ожидал.
Домой я, конечно, идти не собирался. Раз сказали сидеть дома, значит, будет что-то интересное. А еще я заметил, что Валя тоже остался. И с ним еще несколько больших ребят из его класса. Вид у них был заговорщицкий. Они стояли тесным кружком и не кричали, как обычно все кричат во дворе школы, а шептались.
— Ты почему домой не идешь? — ага, и Сонька здесь.
— А ты?
— Мне страшно.