Какая? И где она? Сказала, что вернется. А если нет? Немцам служила, с немцем дружила. Нет, нет, это другое совсем! Она не может меня обманывать. Вернется… Когда?
А если уже вернулась? Вот Соня обрадуется! Соня… Ну как я пойду, если про тетю Аню ничего не знаю? И ноги понесли меня к скульптурной фабрике.
И там недавно был пожар. Еще кое-где поднимался дымок, и страшно пахло гарью. И там лежали тела, но лица были покрыты. Пожилой человек с длинной бородой стоял над ними и часто кивал. У него на пальто была желтая звезда.
— Дедушка, — сказал я. — А где тетя Аня?
— Какая тетя Аня? — спросил он. — У нее есть фамилия, мальчик?
Я назвал.
— А зачем тебе?
— Ее Соня ждет.
— Какая Соня, мальчик?
Вот непонятливый! Соня — дочь тети Ани, сказал я. Она живет у нас и ждет, когда мама вернется.
— Хорошо. Я тебе скажу, — сказал длиннобородый. — Она не вернется.
— Почему?
— Потому что ее нет. Ее совсем нет.
Мама не пришла ни в этот день, ни на следующий. Город возвращался к прежней жизни, исчезли флаги со свастикой, надписи на немецком языке и березовые кресты из сквера около школы, и он стал похож на тот, каким был два с половиной месяца назад. Незаметно прошел Новый год.
Все эти дни бабушка и Иван Ильич были рядом с Соней. Бабушка даже не ходила в церковь. Про маму старались не говорить. Я вернулся в свою комнату. На столе по-прежнему стояла та фотография. Но пришла бабушка и забрала ее и записку Герда, сказав, что я ее потеряю. Как будто я мог ее потерять!
Елка все еще стояла. Иван Ильич попросил ее не убирать. Я целыми днями занимался хозяйством, потому что больше было некому. Носил воду, чистил снег, колол дрова, стоял в очередях, иногда продавал или обменивал на рынке вещи, которые успела навязать и нашить бабушка. Она боялась оставлять Соню одну. Иногда мне помогал Васька, и на рынке, и с дровами тоже. У него все как-то получалось легче и быстрее. Конечно, ведь он был почти совсем взрослый, потому что второгодник, и его скоро должны были взять в армию.
Мне было жаль Соню, но чем я мог ей помочь? Она, когда видела меня, опять начинала плакать. Ведь это я первый узнал, что тети Ани больше нет.
Я сходил на вокзал. Там еще оставались разбитые пушки и три танка. Один немецкий и два наших. Один из наших танков стоял одной гусеницей на земле, а другой — на смятой пушке. Башня с цифрой № 32 лежала в нескольких метрах. Я постоял немного и услышал мяуканье. Из-под танка вылез черный котенок. Я взял его и отнес домой Соне. Она взяла его на руки, гладила, шептала разные ласковые слова. «Ожила», — прошептал Иван Ильич бабушке, и она даже не стала ворчать. Потом мы его вымыли, потому что он был совершенно чумазый. Котенок был очень недоволен и исцарапал мне руки. Потом попил молока, разведенного водой, залез к Соне на колени и уснул совсем счастливый. Я сказал, что его зовут Рамиль.
Иван Ильич говорил мне: «Ты, Коля, пошел бы погулял хоть немного. На ледянке бы покатался». Он даже сам смастерил мне санки-ледянку. Мне после вокзала не хотелось никуда идти. Я боялся, что вот уйду, а в это время мама вернется. Но Ивана Ильича тоже не хотелось обижать, он же старался.
Полозья были уже облиты водой и замерзли. Я сначала думал сходить покататься в овраге за рынком, это рядом, но потом пошел на Воробьевку. Горка на Воробьевке считается самой здоровской. Она длинная и крутая. Если повезет и не врежешься в мост, можно выехать на реку и доехать почти до середины. И она для взрослых ребят, малышам там делать нечего. Можно запросто убиться.
На Воробьевке всегда много народу катается, но сейчас там происходило что-то непонятное. Наверху стояла кучка довольно больших ребят, но катались они на одной большой ледянке. На нее уселось сразу три человека, а остальные, ждавшие очереди, ее расталкивали. После того как она съехала вниз, двое с трудом потащили ее наверх, а третий — мальчишка в зеленой ватной фуфайке — шел рядом. Наверху на ледянку уселись двое новых ребят, а первым опять сел этот, в фуфайке. Наверно, это была его ледянка.
Ребята растолкали ее, она покатилась, а они хором закричали: «Ты пришел сюда германцем, а уедешь ты засранцем!» Им было очень смешно.
Я подошел ближе и дождался, когда ребята втянут странную ледянку в горку. Это было голое человеческое тело без головы, без пальцев на кистях рук. Под мышками была натянута толстая проволока, за нее его тянули вверх.
На ледяной руке было что-то синее. Тело с тремя мальчишками поехало вниз, а я на своей ледянке за ними. Я остановился рядом и увидел то, что ожидал и боялся увидеть: льва на задних лапах и надпись, начинавшуюся с буквы «Р», — «Passau».
— Любишь кататься — люби и саночки возить, — закричал тот, в зеленой фуфайке. Двое ребят послушно взялись за проволоку.
— Подожди, — сказал я.
— В очередь становись!
— Нет, я не кататься, — сказал я. — Не трогайте его.
Мальчишка выпучил глаза:
— Чего-о? Кого?
— Человека.
— Это фашист, понял? Ты фашиста, что ли, защищаешь?
— Он не фашист, — сказал я.
Мальчишка разозлился:
— Ладно, кончай, а то получишь.
И он пнул тело.
— Давай! Тащи!
— Нет.