Он помог мне залезть на башню, а потом в люк. Я первый раз в жизни сидел в настоящем танке! Ну и тесно же там, оказывается. Меня поставили за водителем, я, согнувшись, держался за его плечи и показывал, где повернуть. Окошко водителя было совсем маленькое, как он что-то видел? В танке тоже надо было кричать. Вдруг машина пошла медленнее, потом дернулась и клюнула носом.
— Рамиль, чего встал?
Водитель повернулся и широко улыбнулся:
— Гляди, командир. Сидит, не уходит. Маленький, совсем глупый.
И он отклонился в сторону, чтобы я тоже посмотрел.
Прямо посередине дороги сидел черный котенок и разевал рот. Наверно, мяукал.
— Подожди, не трогай.
Командир ловко вылез из люка и через несколько секунд вернулся с котенком.
— Пополнение! — подмигнул он мне. — Давай, Рамиль.
Рамиль опять сверкнул мелкими белоснежными зубами и дернул рычаги.
— Ну, как назовем тебя, чернявый? — разговаривал танкист с котенком. — У нас имена есть. Я Василий, он Петр, — он мотнул головой в сторону еще одного танкиста, — это Рамиль, крестник твой. А тебя как зовут?
— Коля.
— И Николай. А ты пока ни имени, ни должности не имеешь, мявчик. Рамиль, как его назовем?
Рамиль повернул улыбчивое лицо и не ответил.
— Тогда тоже Рамилем назовем, раз он не хочет… Он тоже у нас брюнет.
Танк снова замедлил ход.
— Что там опять, Рамиль?
— Человек! — крикнул водитель. — Фриц, раненый.
— Ну и что ты телишься? Жми, давай! Нашел человека. И так отстали от колонны.
И он мне объяснил:
— Ремонт делали, понимаешь. Наши вперед ушли. Догонять надо. Рамиль, ты что застыл? Приказа не слышал? Мне оружие достать? Вперед!
Рамиль как-то виновато дернул плечами, танк двинулся, мягко перекатился через что-то и пошел дальше.
Теперь даже в танке слышались звуки близкого боя. Мы выехали на последнюю улицу, ведущую к вокзалу.
Танк остановился, и Василий сказал:
— Ну, Николай, спасибо тебе за помощь. Учись хорошо.
— У нас школа закрыта.
— Ничего, скоро откроют. Ну, беги, только осторожно.
— А почему вы знаете, что его Фриц зовут? — спросил я.
— Кого? А, этого. Мы всех немцев фрицами называем. Кличка такая.
Я вылез, а танк двинулся вперед, где стреляли. Я запомнил его номер — 32. Конечно, плохо, что я убежал из дома. Но теперь меня нельзя ругать. Ведь я нашим помогал. Я бежал и думал, что сейчас советский танк № 32 совершит какой-нибудь подвиг, и об этом напишут в газетах. И еще, может быть, напишут, что им помог мальчик по имени Коля. Жаль, что командир фамилию не спросил. Тогда бы все об этом узнали. Нет, это нехорошо, это хвастовство. И вообще сейчас главное — узнать, что с мамой. Это по улицам бежать к комендатуре долго. Дворами намного быстрее. А я здесь все дворы наизусть знаю.
Около комендатуры уже были люди. Здание было без окон, а в одной стене — огромная дыра. Старинные толстые кирпичные стены местами почернели. Там уже были наши бойцы, они выносили какие-то ящики, у входа стоял часовой. Поэтому близко подойти не получилось.
На земле лежали мертвые, несколько немцев и четыре полицая с белыми повязками. Женщин среди мертвых не было.
Я пробрался вперед. За моей спиной кто-то говорил:
— Я сразу сюда побежал, как только взрыв услышал. Думал, наши бомбят. А самолетов-то не было! Значит, миной взорвали. Вон сколько их лежит. Если бы самолеты налетели, они бы там не остались. Говорят, коменданта тоже убило.
— Партизаны, значит?
— Кто их знает. А из полицаев один выжил. Бегал вчера, кричал, что баба какая-то их положила, перед самым взрывом. А он вроде под стол спрятался.
— Да ну! Это ему со страху привиделось. Чтобы баба — четырех мужиков с оружием?
— За что купил, за то и продаю.
Одним из мертвых полицаев был Узколицый. Он лежал, повернув ко мне голову с черным отверстием под глазом. Я стал выбираться из толпы и столкнулся с Васькой Шнырем.
— Вась, здорово, — сказал я.
— Ты? Кому здорово, кому не очень. Что здесь делаешь?
Я про маму не стал говорить.
— Просто посмотреть.
— Посмотрел?
— Посмотрел.
— Я тоже.
Он пошел, и я с ним. Нам по пути.
— Знаешь, Вась, а там один полицай, который Валю вешал.
— Который из них?
— Ну… — я чуть было не сказал: «Который на тебя похож». — Худой такой. Справа лежит.
— Это мой отец, — сказал Васька.
Мы шли молча. Потом Васька сказал:
— Иди. Мне в другую сторону.
Я пошел, но через несколько шагов обернулся. Васька стоял уткнувшись лицом в дерево и дрожал всем туловищем. Шапка лежала на грязной мостовой. Я вернулся и поднял шапку.
— Вась, ты что?
Он заговорил сдавленным голосом, не поворачиваясь:
— Он и не жил с нами… Так, заходил иногда. Когда отсидит. Я думал, он честный вор, а он, гад, сволочь… Не прощу. Я бы своими руками… Батя, сука… На фронт пойду, кровью смою… Ну почему, а?
Он повернулся и сквозь слезы посмотрел на меня, шмыгнул носом.
— Коль, ну как мне теперь?..
Мне почему-то тоже захотелось плакать. Я подумал о маме, а стало жалко Ваську.
— Вась, — сказал я. — Ты очень хороший. Валя говорил, что ты хороший…
Васька поднял голову и долго смотрел в небо, вдыхая морозный воздух.
— Ладно, проехали, Коль. Ты иди. Ждут тебя. У тебя мать вон какая…