Когда мы добираемся до середины башни, Сайрус настаивает на том, чтобы Надия пересекла мост во дворец первой. Свет фонаря и ее фей на мосту становится все дальше, и мы с принцем остаемся во тьме, освещенные лишь звездами. Я замираю у входа в башню, настороженная его возможными упреками.
Возясь с манжетами рубашки, на меня он почти не смотрит.
– Спасибо, – произносит он с той мягкостью, которую обычно бережет для Рей, Надий и своего народа, но не для меня. – Я… Я благодарен тебе за помощь. Даже несмотря на выбранную тобой манеру ее оказания.
– Когда твои более крупные проблемы закончатся, ты опять придешь по мою душу, – усмехаюсь я.
– Ты все еще самая большая моя проблема.
В его голосе нет доброты, но, когда он поднимает свой взгляд, в нем нет того предупреждения, что так мне привычно. Он полон нескончаемой грусти.
– Не смотри на меня так.
– Как?
– Словно я для тебя что-то значу.
Меж его бровей появляется тоненькая складка, когда он хмурится.
– Было бы это так плохо? Ты просила меня определиться с тем, чего я хочу. Что случилось бы, скажи я, что это ты?
По телу бегут мурашки, такие, которые нельзя свалить на холодный ночной воздух.
– Я бы тебе не поверила.
– Разумеется нет. Ты не какая-то легкая добыча. Тебя не заботит никто, кроме тебя самой, так что дурочку из тебя сделать не получится.
Я открываю рот, чтобы запротестовать, но вообще-то…
– Это верно.
– Всегда так умна.
Сайрус улыбается так, словно выиграл в какой-то игре, и это меня злит.
Такие мы куда опаснее. Подтруниваем друг над другом, словно это какая-то игра, открытые и забывчивые к любому урону, который мы можем нанести. Словно Сайрус не пытался от меня избавиться все это время. Словно я не пыталась неоднократно проткнуть его сердце. Словно это не мы формируем мир одним своим существованием.
– Доброй ночи, Вайолет, – говорит он, глядя на меня так, как я просила его не смотреть. Я ухожу в свои комнаты, не прощаясь.
Ветер задувает в комнату хор смеющихся голосов сквозь открытые балконные двери:
Я моментально сажусь в кровати, потная и замерзшая, готовая уже почувствовать головную боль. На улице плотный туман, и небо кажется таким близким, как никогда. В большом зеркале на другом конце комнаты отражение луны идет рябью.
Судьбы снова здесь.
Я впиваюсь ногтями в ладонь, но их шепот никуда не исчезает. Неужели на сегодняшний день было мало событий? Выскользнув из постели, я прохожу по темно-синей тени комнаты к зеркалу, пока не оказываюсь к нему так близко, что могу прижать ладонь к своему отражению, коронованному отражением лунного света.
Где-то на задворках разума ощущаю нити будущего, за которые я могу ухватиться.
– Я не начну войну ради вас. Вы же этого хотите, верно? – Я, наконец, вижу всю картину… интриги богов. Их жажда крови. Их жажда власти. – Вы помогаете и той Ведьме, ведь так?
Так это правда.
– Разве это выбор, когда вы меня ставите либо перед убийством, либо перед смертью? Если вы наблюдали за мной, то знаете, что я ненавижу, когда мне говорят, что делать.
– Как и не переношу, когда мне пытаются навязать мнение о том, кто я.
В зеркале мое лицо выглядит усталым и удрученным, все краски с него ушли, растворившись в лунном свете. Моя ночная сорочка вся измята от беспокойного сна. В моей руке лежит шип, но, когда я смотрю на свою настоящую руку, она пуста.
– Лучше он, чем все вы.
Шип оживает, его лианы овивают мою руку, шею, тело. Я отшатываюсь назад, пытаясь нащупать что-нибудь, чем можно было бы разбить зеркало, и тупая боль в порезанной руке напоминает мне, что я не могу отличить сон от реальности.
Вьющееся растение покрывает мое отражение целиком, до тех пор, пока видимым не остается только блеск моих глаз. Голоса сплелись в поющий хор, словно празднуя:
– Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь!
Кричу я, возвращаясь к кровати. Голоса лишь смеются.
