Платон подошел к ведру, висевшему на деревянном крюке над лоханью, набрал худым ковшиком с заткнутыми тряпочкой дырками воды и подал жене. Матрена пила, захлебываясь от жадности, словно прежде и во сне не видала мутной воды из давно нечищенного колодца.
— Пузо лопнет! — Платон отнял у нее ковш. — Простынешь, в самом деле.
— Солнышко, знать, ныне не взойдет, — вздохнула баба, откидываясь на спину.
— Сама подумай, для чего ему нам казаться? — мрачно сказал Платон. — На нас с тобой любоваться? Ежели бы я светил на евонном месте, немедля повернулся бы к людям спиной, содеял бы полное затмение… — слова его выскальзывали как бы сами собой, точно он нисколько не заботился о том, услышит его жена или нет. Но вдруг подошел к ней и проговорил:
— Как ты думаешь, наступит для нас с тобой когда-нибудь хорошее житье? Слышь, Матреш?
— Чего талдычишь, — поморщилась Матрена. — Слышу… Не знаю. Не береди душу, язык прикуси, пусть отдохнет. К попу лучше ступай, покуда дождь, а то уйдет или уедет из дому…
— Верно… Эй, слуги мои верные, где вашего Платона Тимофеевича чин из девяти овчин?
— Вон на полатях твоя риза… Дождь-то все идет?
— Моросит, да я — не глиняный, не размокну, — отвечал Платон, перебирая лохмотья на полатях. — Вот наша доля: родится ли кто, жениться ли надумает, богу душу отдаст — беги наперво к попу.
— Не забудь, прихвати курицу. В сенях она, под плетюшкой. Кур-то навсего осталось пяток.
Платон надел изношенный на подоле до махров кафтан и, переминаясь с ноги на ногу, уставился покрасневшими от бессонной ночи глазами на бледное, без кровинки, лицо жены; и в его взгляде стыл тревожный, мучительный вопрос:
— Как скажу попу… ну, по какой такой причине хотим сына Андреем наречь?
— Сам покумекай. Сколько их было у нас?
Платон провел ладонью по лбу. Действительно, сколько у них было Андреев? Первого отвезли на погост… дай бог памяти, когда еще дед Варлаам в силе был. Второго… Из трех Андреев ни одного в живых не осталось. Избавил господь малюток от нужды и горя.
— Не жильцы у нас Андреи, — твердо заключила баба, вздохнула и перевернулась на другой бок. — Смотри, не упусти хохлатку, потом не поймаешь.
— Еще бы — кому сладко попадать в поповские щи. Меня, к примеру, возьми, знаю, что несъедобен, однако ж на край света удрал бы, лишь бы не попадаться на поповы очи.
— Иди, иди-иии! — взмолилась жена. — Моченьки нет тебя слушать.
Платон достал из ящика под судной лавкой бутылку водки, сунул в карман, дошел до двери, отворил ее, но тут же вернулся.
— Забыл перекреститься на дорогу…
— Трус всегда причину найдет.
В сенях Платон поймал за ноги курицу, сидевшую под плетюшкой.
— Куд-куда?
— К попу, дурочка!
— Сту-уде-е-ено-ооо, — проскрипела дверь на крыльцо.
— Мок-ро, — жаловались волглые ступеньки лестницы.
«Как бы ловчее пройти к попову дому? — размышлял мужик. — По Старому селу — много любопытных… Кержаевским оврагом — в такую слякоть непременно осклизнешься и отелишься[20], на себя всю грязь соберешь. Вдоль плетня спуститься, чтоб за него держаться? — руки заняты…» Выбрал сухой переулок между Шитовыми и Нельгиными.
В крапиве постанывали синицы, а с новосельской улицы доносилась ребячья присказка:
Возле церкви Платон снял картуз, перекрестился и с непокрытой головой остановился перед воротами поповской усадьбы.
Навстречу шел попов работник Антон Кольгаев.
— Ты зачем сюда, Платон?
— Горшок у меня развалился…
— Повремени, зол нынче бачка, что твоя собачка. Так перепадет — до морковного заговенья помнить будешь.
— Авось пронесет.
Антон Кольгаев пошел своей дорогой, оставляя зеленые печати следов на молочно-белой от прошедшего дождя лужайке перед поповским домом. Платон вошел во двор; гремя цепями, на него набросилось четыре рычащих пса — растерзали бы, да не достали. Платон резво вбежал на крылечко, потом прошел на кухню, где кухарка Поля в зеленом цветастом сарафане шинковала капусту. Увидела мужика, улыбнулась. На белых, пухлых щеках ее заиграли ямочки.
— Вай, не ко времени пришел.
— Нельзя потом, Полюша. Замолви за меня словечко бачке. До смерти не забуду твою доброту.
— Кого же бог послал?
— Сынка… лишнего. Вот кабы бачка-то нарек его Андреем…
— Других имен, что ли, нет?
— Андреи в нашей избе, слышь, не живут…
— Вон что надумали…
Не успел Платон обвести взглядом поповскую кухню, как из комнат показался отец Иван, — на широкой груди пена седой бороды, глаза строгие. Платон опустился на колени.
— Благослови, бачка!
Отец Иван перекрестил его.
— Слышал, младенец народился? А это что — дары?
— Гостинцы, бачка.
— Поля, убери!
Когда кухарка унесла в сени курицу, каравай, бутылку водки, громом загремел голос отца Ивана:
— Как думаешь, мирянин, говеть постом великим полагается?
— Вестимо, бачка. — Платон потупился.
— Отчего же тогда не исповедовался и не причащался?
— Не в чем в храм божий прийти. Сам видишь мою одежонку.
— Ежели не будешь возносить хвалу всевышнему, помнить о нем, то и он тебя забудет. Слышь ты меня, Платон? Младенца крестить принесете в воскресенье…