Вдруг Платон закашлялся. Поп подозрительно покосился на него:
— Вино вкушаешь?
— Грешен, бачка.
— Поля, поднеси ему, — бросил священник, уходя в покои. Поля налила стопку из пузатой бутылки.
— Держи-ка. Выпей на здоровье.
Не долго думая, Платон перекрестился и взял рюмку.
— Ну, коль так — здравствуй!
И одним духом проглотил водку, отер губы шершавым рукавом кафтана, и вскоре в его душе будто наступила пасха. Он развел руками, уронив забытую под мышкой фуражку, кивнул на стол:
— Как посудина такая называется?
— Графина.
— На купчиху похожа…
Кухарка рассердилась и подумала: «Вот распорядятся поднести стаканчик разнесчастному, а он ломаться начнет….»
— Ну, теперь прощай. Живи знай. Будет твой сын Андреем назван. Вырастет — по уху даст тебе.
Платон, подняв и отряхнув фуражку, боком выскользнул из кухни и почти бегом припустился домой. И глядя в окно ему вслед, кухарка Поля вспомнила свою молодость — они с Платоном были почти ровесниками, Платон, поди, года на два моложе, — тогда она, Поля, многим парням была люба: недаром же сваты начали похаживать к отцу с матерью, едва девушке исполнилось пятнадцать лет. Но с чем приходили, с тем уходили… А в семнадцать полюбила Васю Лембаева. Жили они по соседству… Встречались по вечерам, а потом и среди бела дня. «Много накопил я в голове, в сердце своем красивых слов для тебя, — признался Вася на одном из свиданий, — но как увижу тебя — все разбегаются…» Одного только боялась Поля: захотят ли родители породниться с Лембаевыми? Ведь парень беднее зимы. Единственное богатство — кудри.
Призналась матери, с кем любится. Немазанным колесом заскрипела матушка: «Провалиться бы тебе, бесстыднице, на месте! Чтоб занеможилось тебе до самой старости! С корнем косу твою выдерну, скалкой из головы выбью твою любовь. Смотри, кабы батюшка не вызнал про это — он, девка, шкуру с тебя плетью спустит!»
Только густой вишарник на загуменьях ведал их тайны, скрывал свидания. Но все же однажды отец по случайности подкараулил дочь, выволок из вишарника, до крови выпорол кнутом и запретил выходить на улицу. Но скоро заметил: нынче у дочери глаза красны, завтра лицо пасмурно. Не жди, значит, добра. В ту же осень ее силой выдали за Якова Латкаева. Телом она стала замужней, а душой по-прежнему была с Василием.
Муж у Полины оказался тихим, безответным — за себя и то не мог замолвить словечко. Одутловатый на лицо, надутый, как пузырь, походил он на перину, которую надобно постоянно взбивать и ворошить. Любил Яков в одиночестве бродить по лесу, дескать, найдешь чего — все твое. Однажды пошел за орехами и не вернулся. Наум Латкаев снарядил на поиски всю Низовку. Нашли Якова, но уже мертвого. Врач определил, что помер от укуса гадюки.
А Василий к тому времени женился на Груше Барякиной. Пришлось пойти вдове к попу в кухарки — не висеть же всю жизнь на отцовской шее…
Кухарка вздрогнула, когда услышала шаги отца Ивана, — снова воспоминания оторвали ее от дел, а ведь нужно успеть приготовить к завтраку котлеты. Поп потрепал кухарку по плечу:
— Не обидел я твоего подопечного. Назовем его младенца Андреем. Довольна ты?
— Спасибо, батюшка. Замучился мужик в нужде…
Тем временем Платон вернулся домой. Меньшие дети уже проснулись, и все четверо вертелись у колыбели, с любопытством разглядывая нового братишку. Четырехлетний Семен шмыгнул носом и, подтянув штанишки, разочарованно вздохнул:
— Вай, клясний какой…
Семилетняя Куля безоговорочно решила:
— На кой нам нужен такой сучок…
Платон топнул ногой:
— Кышь от колыбели, пострелята!
Как горошины из кулька рассыпались и покатились малыши под стол. От мужниного окрика проснулась на печке Матрена, спросила, зевая:
— Что бачка сказал?
— Вестимо… Уважливый у нас отец Иван. Рюмочку поднести велел.
Семка высунулся из-под стола и бойко выговорил:
— Тять, почему, как два кочета сойдутся — сразу дерутся?
— Поют по-разному, — ласково ответил Платон, который чуть-чуть разомлел от водки.
— Нам можно вылезти? Бить не будешь?
— Вылазьте. Не за что пока.
Малыши вылезли из укрытия и обступили Фому, который сидел на лавке и ковырял прохудившийся лапоть.
Первого сентября детишки Нужаевых — Витька, Венька и Танюшка — в школу пошли. На крыльце встречал их сам Аника Северьянович и жена его, Серафима Карповна, которая принимала в подарок яички.
Марфа Нужаева, провожавшая в школу детей, принесла шесть яиц и созналась, виновато опустив глаза:
— Одно, Серафимушка, разбито маленько. Загуменьями шли, и какой-то дейманенок луканул в Танюшку картошиной, а в меня угодил…
— Это ничего — расколю в творог, ватрушки затеяла.
— Смотрите у меня! — Марфа строго посмотрела на внучат. — Озоровать будете, домой не кажитесь!
— Вадик, — сказал Аника Северьянович сыну. — Проводи ребятишек в класс.
Вслед за учительским сыном Витька, Венька и Танюшка вошли в первый класс и вмиг оробели. Что тут творилось! Куда ни глянь, везде следы разбитых помидоров. Весь пол залит соком, завален раздавленной кожурой. В лоб Витьке шлепнулся, будто взорвался, спелый помидор. Озорники расхохотались.