И Палага сказала, что Василий вовсе никуда не отлучался — перевоз держал. Гордей Чувырин лесничил. Елена Павловна Горина — она уже не Горина, а Таланова, по мужу, — вышла за учителя, которого прислали года два тому. Аника Северьянович тоже на месте — детишек учит.
Гурьян порадовался: не распался кружок, который он сколотил когда-то. Иногда, оказывается, Аника Северьянович собирает прежних единомышленников — читают разные книжки, говорят о наболевшем. Редко, но собираются. И кружок зовется кружком самообразования.
— Надо бы почаще видеться, — заметил Гурьян. — Дом у тебя большой. Можно тут собираться… Жди скоро гостей. Или, может быть, откажешь?
Палага смутилась. А Гурьян протянул ей красненькую и сказал, что опасного ничего не будет, — просто соберутся, поговорят о том, о сем, почитают что-нибудь дозволенное, пусть будет чай и водочка с закуской человек на пятнадцать; а красненькая — на расходы… Хозяйка спрятала десятку в сундук и сказала, что она не против, — знала, среди гостей обязательно будет и Павел Валдаев…
…Легкий утренний ветерок приятно дует в лицо. Палага снова поймала себя на том, что думает о Павле. Дошла до своего огорода и высыпала на ладонь хорошо созревшую головку мака. Ловко бросила в рот черные семена, оглядела все, что было в огороде, и вернулась ко двору.
На скамейке во дворе сидел только что проснувшийся сын Мишуха, болтал босыми ногами и пел:
— Сынонька, на судной лавке пресные лепешки, еще горячие. Позавтракай. Только сначала умойся, потом помолись, а то ты, как птичка, едва глазенки продрал — сразу петь… А я пойду рожь жать. На Нижнее поле.
— В воскресенье работать грех.
— Бог простит.
Дед Кондрат пришел домой из кузницы, подошел к ведру, висевшему над большой лоханью с ушами, в которые вдевалась палка, чтобы удобнее было выносить эту посудину с помоями во двор. В бадье золотой уткой плавал начищенный до блеска ковш из желтой меди. Хозяин взял его за ручку, словно за шею, набрал из него полный рот воды и тонкой струйкой, как из рукомойника, полил себе на руки.
— Тять, на приступочке туалетное мыло лежит, — сказал Гурьян, сидевший за столом.
— Корова у нас не модница: не станет пить надушенные помои.
«Злится тятька, — подумал Гурьян. — Брови нахмурил… Сейчас ругаться начнет».
Поужинав, Кондрат не спеша закурил трубку и сказал:
— Слыхал я, Гурьян Кондратьич, нынче тебя черти к жене Якшамкина носили. Правда или нет?
Гурьян кивнул.
— Вот что я тебе скажу, приятель: ежели пойдешь к Палаге еще раз, домой носа не кажи — за шиворот возьму и выброшу.
Гурьян улыбнулся про себя и вышел во двор. Ясно, Аксинья нажаловалась отцу. Вчера и ему, Гурьяну, добрый час выговаривала: мол, не успел и дня дома побыть, а уже не сидится на месте. Зачем на Полевой конец потянуло? Зазнобу нашел? Ведь за сорок уже!..
— Эка чушь! — возмутился было Гурьян. — Какая сорока тебе такое настрекотала?
Но Аксинья не унималась. Чушь? Вовсе не чушь! Тут о любом его шаге все знают. Хоть густым конопляником или мышиными норами проползи — все равно увидят. Потому как сотни глаз неотрывно за ним следят. Еще бы не следить! Ведь он — ровно белая ворона в Алове.
Конечно, все это Аксинья говорила со зла. Давно втайне ревновала мужа к Палаге. Еще когда обе в девках были, — ревновала. Потому никогда не водила с ней дружбы. Но есть и правда в словах жены. Надо быть поосмотрительней. Оступись разок — и ему старое припомнят. И придется идти по этапу туда, где Макар телят не пасет, несмотря на царские манифесты…
Выбежал из избы сын Сережка, направился на улицу играть с огольцами. Вслед за ним вышла на крыльцо Аксинья, увидала на приступочке мужа и, кивнув вслед Сережке, сказала:
— Кажется, не к добру у него вырос красный зуб. Все белые, а один передний — красный. Диво-невидаль, да и только.
— Мне даже нравится.
— Улыбку ему портит.
— Ничуть. Ты представь, если бы у всех зубы были красные, то белый Сережкин зуб показался бы уродством.
— Да.
— Значит, это игра природы.
— Божья воля. Его тебе предуказание.
— На что?
— На то, что не делом занимаешься. Все господом созданное хочешь переделать. Вот бог взял да и сынка твоего отметил.
— Да кто тебе такие мысли внушил? Чушь!
— Тебе чего ни скажи — все чушь. У нас тут однажды мудрый старец ночевал. Книжки продает, картинки, поминания, иконки, кресты нательные… До поздней ночи говорил нам… Свекор-батюшка внимал ему, как дитя малое, на тебя жаловался тому ночлежнику.
— А старикашка сказал, будто бес во мне сидит.
— Вот-вот.
— Старикашка тот смылся — и след простыл, а я — твой муж. Меня и слушай.
— Тебя? Да ты ли это? Снаружи тот самый, за которого замуж шла, а душа не та. Ее тебе на стороне подменили. Даже боязно бывает. Пожалей, скажи — ты кто такой теперь?
Снова вечером дождь.
Павел Валдаев вышел на крыльцо своей избы. И долго смотрел в сторону Полевого конца.
