Однажды я не вытерпела и закатилась так, что уронила таз с грязными бинтами на ногу доктору Вере. Разгневанный Николай Африканович сгреб меня за шиворот и вышиб из перевязочной коленом под зад. Не закрывая двери, грозно оглядел своих подчиненных:
— А ну, кто еще хочет вслед за козой?!
Я каталась по траве и хохотала так, что напугала старшину Горского. Он подумал, что со мною припадок, и позвал на помощь Машу Васильеву.
Вечером во время ужина старый доктор спросил меня:
— Что, попало тебе, коза? Не будешь смеяться под руку. Сама виновата.
Я возразила:
Нет, это вы виноваты. Сами смешите. Работали бы молча, как доктор Журавлев.
Я буду молчать, «ранетый» кричать, а руки мои дрожать... — зачастил Николай Африканович. — Ничего ты, козило, не понимаешь! Это пси-хо-терапия! Запомнила? Я и коллеге Журавлеву это же рекомендовал, да не получается у него.
Муза и Кира, следуя «папенькиному» методу, тоже применяли психотерапию, но только несколько на свой лад. Они не скупились на уговоры и на ласковые слова, особенно Кира. Она нежно ворковала над раненым:
— Потерпи, мой милый... О, как тебе больно, родной.., Сейчас, сейчас, голубок, мы всё сделаем...
Доктор Быков недолго терпел эти сантименты и однажды пронзительным фальцетом положил конец «телячьим нежностям»:
— Прекратить кошачество! Это вам не лазарет ее величества! Не бедные русские солдатики, а советские воины! Я вам покажу милосердную сестру! И брата покажу!
Кира сконфузилась до слез, а я молча тряслась от неодолимого смеха и в добровольном порядке вылетела из перевязочной.
Официально я не состояла в штате хирургического взвода, но не пропускала ни одного «папенькиного» дежурства, работая за санитара.
Когда начиналась бомбежка, старый доктор кричал мне:
— Ну-ка, коза, бегом марш под развесистую клюкву!
Мы бежали за ближайшее укрытие и там отсиживались. Доктор долго не мог перевести дух: в груди у него что-то хрипело и клокотало. Я глядела на него с жалостью:
— Что это у вас?
Он только махал рукой:
Ерунда!
Зачем же вы на фронт пошли?
А ты зачем?
Я здоровая, а вы больны. Сидели бы где-нибудь в тыловом госпитале да и делали бы свои лапоратомии...
— Ишь ты, „коза, запомнила! Не мог я сидеть, когда все честные люди на войне. Одни воюют, другие переживают за ближнего. Вот и мы пошли с женой в военкомат. Ее не взяли — старовата, а я, как видишь, проскочил. Послушай-ка, что мне пишет Софья Борисовна. Ага, вот.., «Друг мой, береги себя. Не пей сырой воды, не ходи потный — чаще меняй белье...»
Мы с «папенькой» перемигнулись и захохотали. Мы и в бане-то ни разу не были с тех пор, как война началась. Изредка кое-как смывали пыль и грязь в попутных водоемах да споласкивали единственную смену белья.
Я поинтересовалась:
— Вы ленинградец, а окаете, как волжанин. Или вы это нарочно?
Николай Африканович засмеялся:
— Ах ты, выдумщица! Я в Нижнем Новгороде родился. Ох, давненько не бывал в родных местах! Только оканье и осталось, как память об отчем крае...
Когда не было раненых и не нахальничали самолеты, доктор Быков садился на березовый пенек и читал наизусть из «Евгения Онегина» или «Медного всадника»:
Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит...
— Ах, как хорошо, козочка! Продолжай-ка, друг мой. — И я продолжала. Так и шпарили мы поочередно целые главы наизусть.
Соколов восторгался:
— Во дают, старый да малый! Мне бы такую память...
Совремейных стихов Николай Африканович не любил.
А мы, молодежь, были поголовно влюблены в поэтов Симонова и Уткина, в их лирические стихи. Новинки я доставала через знакомых дивизионных корреспондентов. Тут же на ходу переписывала через копирку и дарила своим сослуживцам. Как-то и «папеньке» преподнесла стихотворение Уткина. Старый доктор, протерев пенсне, прогудел скороговоркой в одну строчку:
— Подари мне на прощанье пару милых пустяков папирос хороший чайник томик пушкинских стихов... — Недовольно сморщил носик. — Ну как можно подарить чайник папирос?
Я только заморгала:
И верно — нескладно. Кто-то из переписчиков переиначил. Листок-то был уже весь дырявым.
Это, козочка, другое дело. Но всё равно Пушкин лучше. Ты только послушай:
Я помню чудное мгновенье, Передо мной явилась ты...
Пел Николай Африканович слабеньким дребезжащим баском, но так задушевно, что у нас навертывались слезы. Исполнитель конфузился, махал рукой:
— А, какое уж там, к лешему, чудное мгновенье!..
Спой-ка, козочка, лучше «Березку».
«Березку» мы сочинили вдвоем с Соколовым и музыку :придумали сами.
Родная сторонка.
Березка цветет.
За синею речкой
Девчонка живет.
Глаза у девчонки —
Озерца без дна.х
Такая девчонка
На свете одна...
За эту девчонку
Ушел воевать.
Заветной березки
Врагу не ломать!
За синею речкой
Березка цветет,
Меня под березкой
Любимая ждет...
«Заветной березки врагу не ломать!» Так-то оно так, но сколько уже русских березок досталось фашистам!.. Отступает огромный фронт от Белого моря до Черного... А из заветной березки гитлеровцы мастерят кресты на могилы своих головорезов. Ну не подлость ли?... Кол бы им осиновый, а не нашу березку!..
