— Последний кусок мыла, змей, уволок! — в сердцах сказала хозяйка, возвратившись в кухню.
— Катя, — обратился к ней политрук, — и не боитесь вы так немцев ругать?
Хозяйка беспечно рассмеялась:
А что они понимают, бесы немые?
Небось понимают, что не хвалите.
Ну и наплевать. Это не эсэсы. Вот тем гадам слова сказать нельзя. Золовку мою застрелили, паразиты, ни за что, ни про что... — Катя вздохнула и стала складывать в мешок теплые круглые хлебы.
Доктор Вера сказала:
Катя, вы, кажется, нам весь хлеб отдаете, а сами как же?
А сейчас еще квашню затворю, мука пока есть.
Но ведь соседям может показаться странным, что вы дважды в сутки хлеб печете? Могут донести...
Катя улыбнулась:
— Не донесут! У нас таких нет. Все дома красноармейские.
Провожая нас вечером через свой огород, Катя всплакнула:
Вот и мой мужик да два братана где-то так же маются...
А вы верите, Катя, что наши придут? — спросила ее доктор Вера.
Катя даже обиделась:
— А как же! Не век же нам под германцем жить!
Прощаясь, мы все трое поцеловали славную Катюшу и пожелали ей дождаться своих фронтовиков живыми и здоровыми.
Было холодно и сыро. Ночи стали такими темными, что, не зная местности, двигаться дальше можно, было только днем. Теперь по ночам мы спали. Мы с доктором Верой ломали еловые ветки, стряхивали с них дождевые капли и устраивали постель. На ветки стлали мою шинель, ложились в сапогах и кацавейках, в которых ходили в разведку, и укрывались второй шинелью. С вечера удавалось уснуть — усталость брала свое, но с половины ночи уже никто не спал — приходилось заниматься зарядкой, чтобы согреться. Но это мало помогало. Мы пропитались сыростью насквозь: мокрое до нитки обмундирование, вечно мокрые сапоги... От холода ломило руки и ноги, стучали зубы, и нас трясло как в лихорадке. Некоторые ворчали, что майор не разрешал ночевать в сенных сараях. Они во множестве стояли на луговых низинах. Но мне думалось, майор Капустин был прав. От любого сарая до леса не менее трехсот метров, в случае чего и не добежишь, а ведь только в лесу мы были в безопасности.
Мы шли всё время вправо, оставив в стороне Новую Руссу, и теперь всё отчетливее слышали артиллерийскую канонаду. Это вселяло бодрость: значит, наши уже близко.
В глухой лесной деревушке Старые Ладомири мы сделали большой привал: вымылись в бане и отоспались в тепле.
Отдохнувшие, повеселевшие бодро двинулись дальше и, наконец, вышли к озеру Селигер, вернее, к одному из его многочисленных заливов. Залив был неширок — не более километра. На самом берегу стояла рыбачья деревня: дома добротные, со светелками под высокими крышами, крытыми белой дранкой.
Майор долго смотрел в бинокль на деревню, на ту сторону залива и сказал:
— Думаю, что мы у цели. На той стороне определенно наши. А вот есть ли в деревне немцы — это вопрос.
Он решил, что в разведку должна идти я одна.
— Здесь передовая, и немцы наверняка не такие лопухи, как в тылах. Вдвоем идти опасно: фашисты могут привязаться к доктору, а на девчонку не обратят внимания. Шагай, Чижик, смело, но будь осторожна. Помни, что мы у цели.
Я благополучно добралась до деревни и, никого не встретив, постучалась в окно крайнего дома. Вышел хромой старик и всё мне объяснил. Немцы в деревне не стоят, а только патрулируют на мотоциклах. На той стороне свои, родные, но переправиться не на чем: лодок нет... Их угнали наши на свою сторону...
— И никто туда не переправляется?—спросила я упавшим голосом.
Старик почесал в затылке:
Как не переправляться! Переплывают, которые из окружения выходят...
Неужели вплавь? Такой холод...
Зачем же вплавь? Машут да кричат, вот и присылают лодки с того берега.
...Мы стояли на берегу, кричали во всё горло и размахивали руками. День был хоть и холодный, но ясный, противоположный берег виднелся отчетливо, но там не замечалось никакого движения. Наверное, не видели наших сигналов.
Притрусил хромой дед, он приволок длинный тонкий шест и вытащил из кармана белую тряпку. Майор Капустин размахивал белым флагом, а доктор Вера не отрывала глаз от майорского бинокля. Мы стояли не дыша.
— Отчалили! Отчалили! — вдруг закричала доктор Вера и чмокнула меня в щеку.
Лодки приближались медленно-медленно, и, не дожидаясь, когда они пристанут, мы бросились в воду и мигом разместились на трех рыбачьих баркасах.
Только уселись, послышался слабый шум моторов.
Дед ахнул:
— Немцы! — сорвал с шеста белую тряпку и, припадая на больную ногу, заковылял к своему дому.
Мы не достигли и середины залива, когда над нашими головами запели пули. Я сидела спиной к движению и видела, как десять немецких солдат, стоя у самой воды, стреляли по нашим лодкам из карабинов и автоматов. Но с того берега ударили минометы, и пальба прекратилась.
Ступив на песчаный берег, мы обнимались и кричали «ура». Нас посадили на грузовую машину и долго куда-то везли. А потом заперли в пустом холодном сарае.
Майор Капустин присвистнул:
— Вот так встретили свои!..
Мы с доктором Верой обнялись и заплакали, как маленькие...
На следующий день мы должны были пройти проверку — нечто вроде допроса.
