Молодой самоуверенный лейтенант не верил ни одному моему слову и во что бы то ни стало старался (мне или себе) доказать, что мы это не мы и что, шатаясь по немецким тылам, мы непременно продались немецкой разведке!.. От путаных вопросов лейтенанта, от его грубого остроумия я совсем обалдела и вскоре утратила способность что-либо соображать. Убедившись в моем законченном идиотизме, следователь оставил меня в покое и принялся за доктора Веру. Но при первом же упражнении в остроумии получил отпор: доктор Вера топнула ногой и, гневно раздувая крылья короткого носа, назвала остряка мальчишкой. Она категорически отказалась отвечать на его вопросы и потребовала вышестоящего начальника.
Пока лейтенант, обдувая с пера волосинки, думал, как ему быть, вышестоящий пришел сам. Это был высокий и очень худой майор. Вежливый. Доктор Вера предъявила ему.свой партийный билет, который она сберегала в сапоге под стелькой завернутым в компрессную бумагу. Майор задал несколько вопросов и отпустил нам все прегрешения.
Нас вымыли в бане, переодели в новое зимнее обмундирование, накормили обедом. Сытые, довольные, мы стояли и смотрели, как посреди широкой деревенской улицы жаркий костер пожирал вместе со вшами обмундирование и барахло, снятое с окруженцев.
На другой день нас отправили в родную дивизию.
Медсанбат стоял в большой деревне Гачки. Машина подвезла нас прямо к штабу. Доктор Вера отправилась на доклад к начальству, а я побрела вдоль деревни разыскивать знакомых.
Возле одного из домов шли танцы под гармошку, с участием деревенских румяных девчат. Незнакомый гармонист наигрывал «Прощай, мой табор», а пары танцевали что-то среднее между танго и фокстротом. Я остановилась на середине улицы и стала глазеть на танцующих.
Вдруг ко мне бросился Зуев. Живой, здоровый, милый Зуев! Он схватил меня в охапку и закричал благим матом:
— Чижик ты мой Пыжик! Где же тебя носило?
Мы обнимались и целовались к вящему удовольствию танцующих, они смеялись и кричали гармонисту:
— Туш! Давай туш!
Я чуть-чуть не пустила счастливую слезу, не знаю, как и удержалась...
Весь остаток дня Зуев посвятил мне. Привел меня к себе на квартиру (а жил он в том же доме, около которого танцевали) и представил хозяйке:
— Вот он, тетя Нюша, наш военный Чижик! Жив курилка!
И они стали обсуждать, где устроить мне постель. Хозяйка предложила:
— А что, если постелить.на лежанке?
Зуев возразил:
— Коротко там. Чижик, а ведь ты подросла!
Я не знала, подросла я или нет, но намерзлась предостаточно и очень обрадовалась возможности погреть кости на теплой лежанке.
Мы пили чай с топленым молоком, и тетя Нюша все пенки из кринки собрала в мою чашку. Зуев рассказывал новости. Он выходил из окружения вместе со всем медсанбатом. Носатый комбат не ударился в панику и вывел своих подчиненных к линии фронта за неделю. Машины и оборудование бросили, конечно.
— А раненых? — спросила я.
К счастью, их не было, а то бы мы так легко не выскочили.
Выскочили бы! — возразила я. — Бросили бы раненых и вышли бы.
Зуев даже чаем поперхнулся:
Что ты такое мелешь? Как можно бросить раненых? !
А то, думаешь, я не видала брошенных раненых! Прямо на машинах бросили. Мы с доктором Верой ходили их перевязывать.
— Ну и что вы сделали?
— А что мы могли сделать? Перевязали, напоили да сказали местным женщинам, те обещали спрятать. Зуев заволновался:
Нет, бросить раненого! Да за такое... Чижик, кто бросил? Я подам рапорт. Бросить живого человека — это не то что бросить пушку, а ведь и за пушки кому-то придется отвечать. Из какой дивизии?
А я откуда знаю!
— И тебе не стыдно? Проявить такое равнодушие к ближнему!..
Чувствуя себя виноватой, я молчала.
По дороге отстали от медсанбата Муза и Кира. Вместе с «Антилопой» пропал Кривун. Пропала и Валя Левченко...
Неужели все они попали в плен?
Не думаю, — ответил Зуев. — Муза и Кира наверняка пристроились к какому-нибудь госпиталю, им ведь всегда у нас не нравилось. А Валю ее летчик умыкнул. Он приезжал накануне этой заварухи, Валя ушла его провожать, да и не вернулась. А вот про Кривуна ничего не могу сказать. Как ты знаешь, Гришенька храбростью не отличался... Хорошо, хоть Иван Алексеевич в тот момент оказался в медсанбате.
У нас с Зуевым было и личное горе: пропал наш Соколов, наш верный Соколов — частушечник и балагур... Я высказала предположение, что он, может быть, еще придет, но Зуев отрицательно покачал головой:
Вряд ли... Все давно уже выбрались. Это вас майор Капустин до второго пришествия водил бы, не наткнись вы на озеро.
Мы шли по карте, — заступилась я за майора.
По карте-то по карте, а крюку дали верст двести. Ну да ладно. Выбрались благополучно, и на том майору спасибо.
Не в плену ли наш Соколов?
— Ну да! В другую дивизию, наверное, попал.
Так его должны к нам переслать!
Ну и смешная же ты, Чижка!
