— Отвяжитесь, окаянное племя! — вскричал председатель плачущим голосом. — У меня и без вас голова идет кругом! Кто вот мне посоветует: жечь хлеб на корню или немцам оставить? Вы поймите, бесенята, своими руками хлебушко... Ах, боже мой!
— Хорош гусь, — заворчал Мишка ему вслед. — Небось, когда мы были нужны, кланялся до пояса: «Здравствуй, племя молодое!»
И это верно. Колхоз был слабосильный, рабочих рук не хватало, и Иван Петрович то и дело обращался в школу, просил Зою Васильевну направить старшеклассников то на прополку картофеля, то на уборку сена. Мы даже иногда жали яровые и молотили на колхозном гумне. А Мишка, кроме того, в порядке шефской помощи читал колхозникам лекции и доклады.
«...В наш прогрессивный век, когда цивилизация мира достигла кульминационного пункта»... Здорово! А главное — непонятно.
Слушали Мишку с открытыми ртами. За выступление его благодарил сам председатель колхоза и, как взрослому, жал Мишке руку. Только Зоя Васильевна иногда слегка журила юного оратора:
— Миша, почему тебя всегда заносит? Речь-то шла всего-навсего о пользе лекарственных растений. Только об этом и надо было говорить...
А молодой математик Иван Александрович дружески хлопал Мишку по плечу и хохотал:
— Нет, каков Гамбетта! '
Прозвище это пристало к Мишке накрепко и однажды стало причиной досадного происшествия. Под руководством Ивана Александровича мы выступали с концертами в школе и даже выезжали в окрестные деревни. Однажды в колхозе «Искра» наш драмкружок ставил чеховский «Юбилей». Шипучина играл Мишка, Татьяну Алексеевну — Валя Горшкалева, Хирина — Андрей, а я — Мерчуткину. Мишка, заложив большие пальцы за лацканы отцовского жилета и выставив вперед животик-подушку, важно расхаживал по сцене и шипел, как рассерженный гусак: «Не будь я Ш-ш-ши-пу-чин!» Зрители в восторге стучали ногами. Всё было чин по чину. Но едва Хирин-Андрей произнес «Какой Гамбетта, подумаешь!» — в зале поднялся смех: хохотали наши ребята, присутствовавшие в зале в качестве зрителей. Они подумали, что Андрей понес отсебятину. А колхозники смеялись, глядя на наших. Вдруг за сценой послышалась возня, слабенькая боковая кулиса-щит треснула и упала. На сцену не без посторонней помощи выкатился Вовка Медведев, загримированный под сторожа для следующей пьесы, и растянулся прямо у ног Шипучина. Спасая положение, Мишка рявкнул: «Опять нализался, каналья?!» Вовка восторженно взвизгнул и, запутавшись в полах тулупа, скатился со сцены на пол. Пятясь задом, огорченный Мишка наступил мне на подол длиннющей юбки, взятой у бабушки напрокат. Слишком туго затянутый шнурок пояса лопнул, и я вдруг перед глазами всего зала оказалась в одних трусиках. Грянул такой оглушительный хохот, что замигали все керосиновые лампы, а сконфуженный режиссер Иван Александрович приказал опустить занавес. Только через час мы смогли повторить пьесу — еле уговорили Мишку. Он никак не соглашался играть с людьми, которые, «будучи профанами в искусстве, позволяют себе на глазах шокированной публики разгуливать в неглиже и валятся на сцену, когда их не просят...»
Миша, Мишка-артист! Что теперь с нами будет?.. Мы разошлись, так ни о чем и не договорившись.
Артиллерийская канонада на западе всё усиливалась и приближалась. Ночами половина неба" освещалась заревом пожаров.
Утром пришла бабушка — усталая, заплаканная. Она молча уселась на березовый чурбан возле нашего блиндажа и мрачно уставилась на свои босые ноги.
— Ну, когда мы эвакуируемся? — спросила я.
Бабка проворно сложила большой кукиш, поднесла мне к носу и заплакала:
Луснул наш отъезд! Деньги я потеряла...
Все?! — ахнула я.
Бабушка только рукой махнула и почти весело сказала:
— Все, как есть. Копеек сорок наскребу — вот и весь капитал...
Оказывается, на обратном пути на окраине Дно она попала под бомбежку и в суматохе потеряла сумочку.
Ты бы после поискала, — сказала я.
Найдешь там! Целая каша на дороге...
Ну что ж, поедем без денег.
Без денег далеко, внученька, не уедешь...
Кур продадим, Дюшку —вот и деньги.
Бабка грустно усмехнулась:
— Продадим! Кому, дитенок? Всяк свое норовит за бесценок сплавить.
Мы долго молчали и думали невеселую думу. Наконец бабушка сказала:
— Отсидимся на Шелони. Не на век германец придет. Старики тамошние говорят, что минует их война: место там глухое, как медвежий угол, вражье войско туда не полезет. Хоромы у Ивана Яковлевича, что твой дворец. Мешок муки в кладовке да мер тридцать картошки в подвале. Не пропадем... А тут оставаться негоже — поселок наш как бельмо на глазу. И опять же — узловая станция рядом...
Я рассердилась:
Что ты мне про картошку толкуешь! Складывай, что надо, да пошли!
Ишь ты, шустрая какая! Чай, не блох ловим. Завтра снесу еще два узла, а там остатки заберем и обе уйдем.
Будешь бегать, пока на бомбу нарвешься!
Теперь по дороге не пойду. Лучше крюку дам. В поле-то самолет одну старуху не тронет.
Как же, видит он — старуха ты или боец.
Небось видит, нечистый дух. Когда одна иду, не трогает. Ему, поганику, интересно бомбу сбросить на солдата, а не на меня.
Что с тобой спорить... Ребятишки-то хоть здоровы?
