— Прости, Даш, это важно, это отец, — отстранившись, протараторила Снежана, прижимая булькающий мобильник к груди, к самому сердцу. Она тут же упорхнула подальше от друзей, на скамью, в тень распустивших зелень клёнов.
Дашуня посмотрела ей вслед и вздохнула, её короткие толстенькие ножки засеменили по дороге к остановке общественного транспорта. Если бы она только увидела одним своим маленьким цепким глазком, что подруга её вытирает слёзы, а в трубку молчит, то не нашлось бы на свете силы, способной сдержать Дашкин пыл. Снежана была бы доставлена в общагу и уложена на Дашкин диван, рядом с отечественным плюшевым медведем и английским каракулевым мишкой Тедди, под клетчатый плед, под открытое окно. И не отвертелась бы, лопала бы прямо со сковороды жареную картошку и пила пиво, и выложила бы подруге, о чём молчала в трубку, и выплакала бы последние слёзы на Дашкином плече.
Но алгоритм не сработал. Староста влилась в поджидавшую её на остановке группу молодых людей, которые курили и гоготали, и задымила сама. И никто из них не заметил, что перед автобусом ползёт, мигая боковой фарой, красный «Фольксваген Гольф», известный на потоке и на факультете благодаря своему хозяину, рок-гитаристу, заводиле легендарных вечеринок, душе компаний, участнику олимпиад и гениальному программисту, как говорят, от бога, и просто классному парнише. И самое главное, самое-самое — которого любит, за которого вот-вот выйдет замуж Снежана Янович. Сперва Снежана была незаметной на своём потоке, она держалась в тени и всегда спешила домой. Ни один студенческий отряд не заполучил Снежану в ряды бойцов. Тысячи ночей запомнили её однокурсники, а она только одну, рождественскую ночь в этом году, когда Сергей, облучённый невыносимо синими глазами Белоснежки, сделал ей предложение.
«Гольфик» Сергея втиснулся в ряд машин у крыльца, Снежана скользнула взглядом по его красному корпусу, но не узнала. С первых минут разговора с отцом она не произнесла и двух слов, ни разу не обернулась — так и стояла спиной к тротуарной дорожке, опираясь коленом на садовую скамью и растирая слёзы по щекам.
— Ты думаешь — занятым бываешь только ты один, — услышал водитель красного «гольфика», когда приблизился к своей невесте. — Нет! — почти кричала заплаканная невеста. — Мы не подъедем к тебе, и я не поеду. У нас — свои дела.
— Семейные, — проголосил в трубку жених и сгрёб Снежану в объятия. Её голова оказалась у него на плече, и он почувствовал, как бедняжка вздрагивает и жмётся к нему, как хлюпает её нос, а руки вцепились в его майку под косухой и тянут ткань вниз, так что почти трещит воротник.
— Серёжа, — всхлипывая, забормотала она. — Серёженька.
Серёжа побледнел, его сердце сжалось.
— Что ещё за долбоклюй тебя по трубе грузит? — возмутился Серёжа, его губы коснулись тёмных волос невесты.
— Уже всё, уже не грузит — я сбросила.
Серёжа обхватил её заплаканное лицо, отбросил прядь волос, его пронзительный, взволнованный взгляд поймал размытый взгляд невесты.
— Снежинка, — прошептал он, — что за дела?
«Снежинка» закрыла глаза и ответила:
— Ничего… Ничего такого.
— Вайфа, я ламер, по-твоему?
— Серёжа, ты не ламер, конечно, но… мне больно, понимаешь? Думать, говорить — не хочу, — Снежана спрятала лицо в рукаве джинсовой косухи.
— Ты поэтому трубу не брала вчера? Опять олды? — со знанием дела спросил он. — Мать в крезовнике?
— Да. — Снежана кивнула и опять заплакала в рукав.
— Аут, — нараспев произнёс он и тряхнул солнечной гривой. — Давай сегодня ко мне рванём? Шеф бабки отгрузит — и погоним. О’кей?
— У тебя глаза красные совсем. Опять ночью за компом сидел? — спросила Снежана, отрываясь от рукава косухи.
— Ага, клаву шлифовал. Меня же сейчас шеф пытать будет. Три дня, облом какой-то, прога висла. Да ещё мать слипать днём не даёт. Меня её ремонт уже достал. Окна-то поменяли враз, потому что специалисты, а мусор мы два дня носили, она экономит, даже откосы нас с фазером заставила самим мазать. Стыдно ей деньги ребёнка тратить, жалко, а самого ребёнка не жалко. Загоняла меня — улёт.
Отчима Сергей называл «фазером». За нигилизмом иноземного, скрывающего родное слово, пряталось детское разочарование, ведь кровный отец бросил его ещё в колыбели. Мама уничтожила все фотографии этого человека, а дед называл его «предателем» и «недоноском» и до самой смерти держал наготове топор войны. А бабушка полушёпотом, один на один, говорила внуку об отце: «Ён не хабаль. Ён не таки ужо здрадник. Гэта маци твоя — дурненькая ды гультайка». (Он не такой уж предатель. Это мать твоя глупая и лентяйка.)
Бабушка не ладила с мамой. А больше всех на свете Сергей любил бабушку, поэтому на сторону матери не становился, и та плакала и от обиды повторяла, что Федя, Серёжин близнец, если бы остался в живых, мать никогда не обидел бы.
— Меня уже всё достало. — Серёжа качнулся на длинных ногах и опять сгрёб Снежану. — Если бы не ты, я и не женился бы никогда. Погнали, вайфа, шеф жаждет моей крови, рингает пятый раз за утро. По дороге расскажешь, кого я должен убить.
