— Конечно, — подтвердила Снежана. — «Пусть в жизни всё идёт своим чередом, второе следует за первым, а третье за вторым», — продирижировала она три такта из симфонии добрачных отношений, написанной её отцом для сегодняшнего разговора. — Ты не догадался? Какая досада. Я поговорю с ней по-женски: невеста должна сохранить чистоту до официальной регистрации.
Янович прыснул от смеха:
— 1:1, — прогоготал он.
— Нет! — рассмеялась Снежана. — 1:0.
Смех остыл быстро. Пауза каждому заморозила губы и на ушко нашептала своё: «Ты — прав… прав».
— У нас прямой разговор получился, — первым сдался отец. — Пока ты молчишь, буду один партию тянуть. В монолог ухожу. — Снежана чуть повернула голову и напряглась. Отец продолжил: — Давай шашлычков закажем домой? Индейку будешь?
— Мне всё равно, я есть не хочу, — ответила капризная принцесса.
— Торт? Доча, такой день был тяжёлый, давай отдохнём, поедим вволю. Смени гнев на милость, утешь отца.
— Ладно, закажи суши — и ты прощён, — сжалилась принцесса.
На родной набережной вытянулись в ряд пивные палатки. Шашлык и батончики халвы на закуску. Трое отдыхающих от жизни обывателей обходили шаткой походкой павильоны культуры пития и в последнем, на крыше которого зеленеют немецкие буквы, присели на лавку, как птички на насест, нахохлившись. Снежана скривила гримасу, когда окинула взглядом их загорелые и уставшие, как у рыбаков тралового флота, лица. Она ускорила шаг и потянула за собой отца. Скорее домой!
Возле калитки, запертой на электронный замок, их поджидала похожая на старую ведьму бабуля, одетая в тряпьё. На коробке из-под микроволновой печи старуха расставила пластиковые стаканы, добытые ею в мусорных баках павильонов культурного пития и отмытые ржавой губкой в ржавой раковине собственного дома. В стаканах горками насыпана ежевика. Отец тут же купил два стакана.
— Есть домашнее вино, — проскрипела старуха, отсчитывая сдачу корявым пальцем. Снежана содрогнулась — всё тот же чёрный коготь.
— Оставь себе, — выпалила она и схватила за руку отца. До самого подъезда они неслись, не чувствуя ног.
— Что за чёрт! — возмутился отец новому капризу дочери.
— Выбрось! — потребовала Снежана и принялась трясти его руку, сжимающую пластиковый стакан.
Ягоды рассыпались по бетону, оставляя на нём кровавые пятна
— Сыночек, Алечка, ну что ты… что ты, — причитает Лера, обнимая сына. Рана на спине болит с самого утра особенно мучительно. Обезболивающие не помогают. Лера спрятала её кровавые бока под пластырем и мысленно пригрозила, но и эта мера оказалась никакой. Перед глазами то и дело всплывало довольное лицо светила, который расковырял рану на анализы.
По дороге из дому мальчик оставался мужественным и взрослым, как и внушала тётя Алла, но на перроне, когда объявили о прибытии электропоезда на соседнюю платформу, разрыдался, как младенец. Горькие слёзы залили мамины джинсовые ноги, отчего мама растаяла и тоже зарыдала.
— Солнышко моё, цветочек аленький, хочешь, вернёмся домой? Только не плачь. Хочешь, да? Только не плачь, сыночка…
Алла взмахнула руками и влепила ногой, облачённой в модную туфлю, по чемодану на колёсиках, который сама подарила семье Дятловских. Рыдающие не дрогнули, а только теснее сошлись, образуя хоть и маленькую, но неприступную стену плача.
— Лера-а, ладно ребёнок, ты чего? — пошла на штурм стены Алла. — Радоваться надо!
Слова её упали у подножья «стены плача», не достигнув цели, но Алла не из тех, кто сдаётся.
— Александр, ты мужчина! Поплакал — и будет. На двадцать дней всего-то… Время пролетит, в море будешь купаться! Друзей новых заведёшь! Алька… — Вторая попытка оказалась не удачнее первой. Алла тряхнула блестящими локонами и скривила пухлые, как будто напитанные вишнёвым соком, губы. Рука её в кармане, теребит конверт, в котором запечатана мзда для Алькиной сопровождающей. Ответственность приходится брать на себя, ведь Алькиной матери и в голову не придёт, как дорого обходятся простые вещи.
Алла до сих пор пребывает в отпуске, на работу ни шага. Она по-прежнему рано встаёт и с первой минуты своего появления на кухне не даёт покоя Никифоровне, переделывая на свой лад домашний строй. Девочки её счастливы и совершенно не слушаются бабушку. Они летят со школы навстречу маме и обнимают её так, что Никифоровна пускает слезу и говорит, вздыхая: «Мать есть мать». Алла чувствует себя слабой женщиной и от этой слабости каждый день покупает обновки или сидит на процедурах в салоне красоты. Да и жизнь Дятловских упорядочивается под её всевидящим оком и крепкой рукой.
