Янович округлил глаза и леденеющим языком произнёс:
— Вот… образ женского алкоголизма. Отснять и наклеить на каждую бутылку пива, пусть молодёжь любуется будущими жёнами и мамами.
Существо водянистой груши напряглось и выдавило ещё одну волну.
— Лечить меня вздумал, — прохрипело барсучье лицо и закашляло. Чёрные завитки отлипли ото лба.
— Ты отвратительна, — с презрением сказал Янович и едва сдержал губы от плевка.
— Да? Что же ты припёрся ко мне? — оскалилось лицо. — Может, сучка твоя не дала? Решил с женой пере… пе… — Новая волна кашля накрыла водянистую грушу с головой.
— Ты больше не увидишь детей и никому не испортишь жизнь. Я поставил точку. — Слово Яновича топором палача поднялось над головой пациентки постыдной больницы. Её нижняя челюсть задрожала, как у кошки на охоте за птичками, а на глазах выступила влага. Рот на барсучьем лице хотел крикнуть «Нет!», но связки не подчинились ему, а губы прошамкали в холостую.
Палач, так и не опустив топор, сказал:
— Мы переезжаем. Я обещал дочери, она больше не увидит тебя. Никогда.
Так и повис в воздухе занесённый над барсучьим лицом топор, а палач, шагнув к выходу, бросил:
— Я не оставлю тебя без опеки. Пройдёшь реабилитацию — вернёшься домой.
Подошвы его немыслимо дорогих туфель скрипнули, наступив на резиновый коврик у входа, а водянистая груша приподнялась на локтях.
— Будь ты проклят. И сука твоя… пусть сдохнет, — прошипело приобретшее фиолетовый оттенок барсучье лицо. — Сдохни, сука! — просипело оно.
Груша напряглась, а барсучье лицо оголило зубы и сморщило нос, брови чудища перепрыгнули на середину лба. От шипящего крика уже не барсучьей, скорее, драконьей морды по телу Яновича пробежала дрожь.
— Будь ты проклят! — Самое наивное из пожеланий тяжёлым металлом врезало по его спине, но он так и не обернулся.
На обратном пути Валерия преследовал скрежет металла, и даже ласкающий голос дочери утонул в песочном рёве. Он обнимал свою девочку, умолял о прощении, и тема разговора отскакивала от него теннисным мячом, пока доча не произнесла: «…в США».
— Что? — в смятении сказал он, нахмурив лоб. Скрежет металла оборвался на высокой ноте.
— Папуля, он — гений, понимаешь? Он — лучший, — ответила доча.
Будущее песком убегало сквозь пальцы. Его девочка сидела рядом в машине и улыбалась миражу, налипшему на радужную оболочку её глаз.
— Ты в своём уме? Чему ты радуешься? — Янович тряхнул свою девочку за плечо, но мираж только глубже впитался в цвет её очей.
— Мы уже всё решили.
— Да вас… тупо завербовали! Враждебная страна. Снежана, пойми, ты обязана будешь стать не сама собой, а той личностью, которую тебе навяжут.
— Ты тоже всю жизнь командовал, не давал мне стать… самой собой! — парировала дочь.
— Снежана, ну что ты несёшь? Что за бред? Ты думаешь в рай сбежать? — На шее у Яновича дёрнулся кадык, жилы напряглись, как корабельный трос во время шторма. — Муж будет без отдыха строчить программы в офисе, куда добираться не меньше двух часов в одну сторону. Ты тоже выйдешь на работу. И не думай, что тебя засыпят благодарностями, Америка трещит по швам от множества гениев. Выпускник БГТУ по специальности «ракетно-авиационные двигатели» крутит гайки на заштатном автосервисе. Там это вполне рядовое явление. Но, допустим, повезло, американская зубная фея устроила тебя в деловом центре Хьюстона, да! Твои коллеги, каждый натянет улыбку и никогда не подставит дружеское плечо, никто, а при удобном случае заложат шефу. На вечеринке дня рождения тебе оплатят резиновый гамбургер с одной банкой пива. Добродушные соседи подарят тебе к новоселью бутылку вина с бантиком на горлышке, печенье в музыкальной коробке и тут же настучат в полицию, если им что-то привидится или послышится. Вы наберёте кредитов и оба впряжётесь в телегу, полную счетов, и будете тянуть её до остановки жизни. Ребёнок тебе обойдётся очень дорого, придётся оторвать его от груди и выйти на работу, иначе пропадёт место. Пропадёт место — вы не оплатите кредит, и вас выселят из дома, ребёнка передадут в органы опеки, а затем его усыновит парочка гуманных педерастов и будет брать с собой на гей-парады. — Отец перевёл дух и продолжил, усиливая голос: — Если пронесёт, ты сможешь дитё отстоять, но уже в школе твоему пятилетнему малышу прочтут сказки о гей-любви, а чуть подрастёт — научат, как натягивать гондон и куда сообщать, если ты его поставишь в угол или не купишь электрогитару по первому требованию, и запретят называть тебя мамой, а папу — папой. И, заметь, всё по закону!
Снежана нахмурила лоб и сомкнула веки. Казалось, отец окатил её ледяной водой:
— Пап, ну ты и кошмара нагнал! Тысячи уезжают — и довольны.
Отец вошёл во вкус.
