Леон опять поднимает голову и на этот раз открывает оба заспанных глаза. Ветер лупит по лобовому стеклу и будит в его душе тревогу. Гитарист напряжённо вглядывается в подсвеченную фарами мглу и с видом пиратского капитана перебрасывается с вокалистом перчёными фразами.
Женщина в его руках опускает голову ему на колени — Леон тут же рявкнул на водителя и сам онемел. С нежностью матери он, заросший щетиной, склоняется над ней, чувственные пальцы расправляют волосы над её ухом. «Hands opening GOD», — читают его глаза и округляются. «Hands opening GOD», — скользят его пальцы по тату, набитой за ухом. Дыхание льва коснулось сомкнутых век любимой женщины, упало в надпись, открытую только двум во Вселенной. Так рождается музыка, а в бездонных глазах её родителя сверкает отблеск Stratocaster.
А пока кто-то рвёт минуты для сна, кто-то не смыкает глаз от нарастающей тревоги. Весь минувший день бывшая жена Саньки Гацко мучилась головной болью. А ночь приготовила ей сюрпризы: подушка горяча, матрас жжёт бока, позвонки выламываются. Люба села на край вечно разложенного дивана и опустила голову почти до колен, рубаха из белого сатина сползла с плеч.
У окна на раскладном кресле спит сынок, мокрым носом тычется ветер в оконное стекло и по-собачьи воет, но мальчик не слышит, девичьи реснички дрожат во сне. Мимо его постели проплывает мать в белом сатине, ладонями закрывая лицо. Её втягивает мрак кухонного коридора…
…Доски на полу лоджии ледянее льда, пальцы на ступнях немеют, а лицо пылает жаром. Люба вдавила лбом стекло. По лужам катит велосипедист в дождевике. На руле горит фара. Поток её света мечом разрубает колючие нити дождя, прокладывая путь отважному велосипедисту. «Стой, — просит Люба. — Я с тобой…» Надо спешить за светом… Люба очнулась, когда порыв ветра окатил её водой с ног до головы. Ступни хватаются за подоконник и скользят, а руки в воздухе выписывают кривые восьмёрки. Люба вздыхает, кажется, в последний раз, когда поток света напряжением ударил ей в грудь и живот. «Велосипедист…» — промелькнуло у неё в голове, и мысли, словно стайка испуганных птиц, тут же покинули её сознание.
На время бурю унял старый джип, который с проспекта выскочил на газон Любиного дома. Колёса затормозили и бешеным свистом пронзили двор. Магда Даниловна вздрогнула в своей постели и перекрестилась. На травяном ковре, как на мокром снегу, остались следы от зубастых шин джипа.
Ветер бьётся о лобовое стекло. Из джипа выпрыгивает юноша, волосы взмывают и падают на голые плечи, из травы выплёскивается вода от нажима грубой подошвы его ботинок. Крик юноши «Стой!» отражается эхом от стен соседних домов и бьёт в барабанные перепонки распятой в окне девятого этажа женщины, из-за которой старый джип свернул с прямой дороги. Та стоит в окне лоджии советской панельки и, раскидывая, словно крылья, белые руки, готовится к полёту.
Старый джип выплёвывает ещё одного пассажира, косматого и грузного. В его руках автомобильный фонарь, похожий на прожектор. Косматый шлёпает тяжёлыми ботами по ковру из воды и травы, в подошве его ботинок запаян свинец, дыхание его сбивается и превращается в крик. За ним в офисных туфлях скользит по траве светловолосая женщина в светлом плаще. Косматый бьёт по тумблеру фонаря, и поток ослепительного света крушит воинство тьмы. В распахнутом настежь окне лоджии последнего этажа, как чайка на ветру, зависает раскинувшая крыльями белые руки женщина. Ослепительный свет остановил её последний полёт…
Который год Магда Даниловна жалуется на сердце, но спит хорошо, а из лекарств пьёт только корвалол по полрюмки и «да врачей не соввываеца». Этой ночью она вздрогнула — на спину словно лёг лёд, и она проснулась. Вместо невестки рука её нащупала пустоту на остывшей простыне.
Магда Даниловна вскочила на больные плоскостопием ноги и поскакала в тёмный коридор, на кухню, откуда тянет сыростью, прихрамывая на обе ноги и выдыхая краткую молитву.
Поток белого света в распахнутом окне лоджии ударил ей по глазам. В потоке зависла женщина: рубаха до колен, ступни рыбами бьются о подоконник, а руки хватают воздух. Магда Даниловна всплеснула руками. «Люба, — шепчут её побледневшие губы. — Гэт так?»
Колени её хрустнули от боли. Прыжок не по годам смелый. Руки вцепились в ситцевый подол невестки, зависшей в нереальности, и вырвали несчастную из власти сил нетяготения.
…Люба приподняла голову, спина её была будто прибита к деревянному полу, волосы облепили щёки и грудь, а ноги исходятся дрожью. «Люба, — сипит Магда Даниловна, склоняясь над ней. — Да гэткаж?»
