Дома, как хорошо дома. Стены напитались родительской любовью и сквозь годы даже при отключённом отоплении греют Леру. Светильник на стене прихожей, и тот превращает с радостью напряжение в уют. На кухне из заварочного чайника льётся запах мяты. Лера вдыхает и закрывает глаза — вот и рай. Сыночек тоже в раю — лежит на горячем песке и дышит морем. Скучает… Лера бросила взгляд на часы — приближается время, когда сынок позвонит. Она схватила со сковороды ломоть поджаренного хлеба и умчалась в ванную. Она хрустит масляным сухарём, и мелкими камешками катятся жареные крошки к босым ногам и колют беззащитные ступни. Вот Лера взбивает мыльную пену, как госпожа Метелица снежную перину, и вода обняла молодую хозяйку квартиры и шепчет на ушко: «Стань русалкой…» Та улыбается и, выходя на сушу, кутается в мамино полотенце, как в детстве, по самый подбородок.
А мамино серебряное зеркало снова лжёт — не показывает ни одной морщинки, словно и не было пробежавших после ухода родителей лет, словно кружится в его застывшей памяти школьная выпускница и твердит отцу: «…никогда, никогда я не пойду на физфак». Лера улыбается. Что ещё помнит старинное зеркало? Какие картины вобрало его ртутное дно?
Зеркало молчит, подсвечивая взъерошенные короткие Леркины волосы. Его посеребрённая душа противится мальчишеской стрижке своей хозяйки. Волосы женщины должны накрывать шею, а ещё лучше — рассыпаться по плечам. И, кажется, зеркало стирает Леркин новый образ из своей памяти. Два века оно хранит только образы красавиц с длинными волосами — нельзя же традиции ломать.
…В глубине зеркала выпятился мутноватый силуэт человека, который с каждым мгновением проясняется. Лера оцепенела — Тараканин ли? Пятница ли сегодня? Конечности её парализовал страх, а сердце бьёт колоколом. Воплотившийся силуэт Яновича впился губами в её затылок и сжал плечи. Она чувствует, как запах страсти проникает в самое сердце.
Птичка затрепыхалась, но руки охотника обвили её крест-накрест и тянут на дно своей души. Каждая клеточка Леркиного разомлевшего тела узнала своего повелителя и требует соединения с ним, полного слияния. Противится лишь сердце — ведь он предал. А губы повелителя поцелуем вампира припали к спине. Лера чувствует, как натянулась кожа на плече и… Открывается злая давняя рана прямо под его раскалёнными губами. Он отпрянул — вкус крови отрезвил его.
Он ладонями трёт губы и глаза и смотрит на свой образ, запечатлённый на ртутной глади старинного зеркала. «Вот что делает асимметрия…» — шепчет он и ищет уже глазами облапанную Венеру, но встречает взглядом хозяйку дома, укутанную в синий банный халат. Пояс махровой змеёй обвил её талию и угрожает непрошеному гостю расправой.
Воплотившийся из зеркала гость трёт губы и нос, поглядывая на заострившееся от злобы лицо хозяйки профессорской квартиры. Он не справляется со вдохами и сипит, как больной. Его безупречный план провалился — Лера не должна была опомниться. «Импровизация?» Последняя соломинка протянула проигравшему свою слабую руку. Но бодрый марш дверного звонка усиленными децибелами сломал её надвое, как одинокий прутик знаменитого веника.
— Родные мои, — радуется хозяйка, пояс на её халате болтается, как обвисшая петля. — Настюша… проходите.
Четырёхлетняя копия Киселя рыжим огоньком закатилась в профессорскую квартиру и, стрельнув зорким взглядом на непрошеного гостя, понеслась в зал и тут же стащила с полки сушёного крокодила — её отец даже не успел сбросить с ног истоптанные сандалии. Девочка знала, что старшего брата нет дома, поэтому семейные ценности папиной тёти Леры не охраняет никто. Можно ещё проникнуть в его комнату и потеребить недоступные игрушки. Счастье!
Спасая старое чучело от глумления, Кисель спотыкался и грозил проказнице арестовать её плюшевого пони, у которого из-под бровей выкатились почти человеческие глаза. Девочка прижала к груди чучело и заревела, прильнув к папиной Лере. Медная голова проказницы, кроме задранных вверх косичек, исчезла в махровой шкуре банного халата.
— Она нечаянно, — взмолилась хозяйка халата и протянула руку Киселю, гостю тоже незваному, но желанному, особенно сегодня, когда предатель водворился в её доме.
Незваный, но желанный открыл было рот для возражений, но онемел. В конце коридора шевельнулось тёмное облако и двинулось навстречу, из него проявилось лицо Яновича. Через мгновение Кисель жал его руку и разглядывал недельную щетину на бледном осунувшимся лице.
— Ой, ребята, Лера, я не вовремя, — сообразил желанный и незваный, — простите, мы сейчас пойдём… Настя!
