— Нет! Не-не, — протестует подсохшая купальщица и затягивает обвисший пояс. — Я вас не отпущу. А Валерий Леонидович как раз собрался уходить, он очень спешит, заскочил на минутку по старой памяти. Вот ведь несчастье. У меня осталась его вещь, милая такая вещица, я за ненадобностью совершенно позабыла о ней. Колечко с фальшивым камешком. — Лера как будто из воздуха вытянула коробочку, обтянутую бархатом непонятного цвета, и избавилась от неё, как от горячего угля, влупив этой коробочкой в проявленную из облака фигуру Яновича, а потом отпрянула. Кисель тоже шарахнулся.
— Ступайте, — с раздражением выпалила она, обращаясь к первому гостю. — Повода для встреч больше нет!
Но гость даже не шелохнулся. Он смотрел на Киселя взглядом уничтоженного человека и просил помощи:
— Слава! Поддержи меня, у неё… У тебя рана открытая на спине. Кровь! Давайте промоем, давайте что-то делать, — взмолился он.
— Покажи, Лера! — потребовал бывший муж у первой жены, краем глаза наблюдая за тем, как на ковре профессорской гостиной его дочь выламывает нижнюю челюсть у сушёного крокодила.
Лера побледнела, глаза её сузились до двух синих злых точек.
— Сейчас наш визитёр уйдёт, — сквозь зубы процедила она, — и мы в семейном кругу разберёмся.
Глаза визитёра почернели, превратившись в две пропасти бездонные. Он кивнул и исчез за кожаной дверью.
— Валера! — кричит ему вслед Кисель и переводит взгляд на крокодила с отпавшей челюстью. — Лера! — вопит он и дёргает конец затянутого пояса на её талии. — Да что стряслось? Хороший мужик. За что ты его?
Когда Слава негодует, у него дрожат белые обмякшие щёки. Лера смотрит на него с жалостью. В прошлой жизни лицо его трескалось от сытости, а не дрожало.
— Не будем это обсуждать, — с теплотой говорит она и обнимает бывшего мужа. — Он — чужой. Всё.
Лера ведёт за руку единственного оставшегося гостя в зал и не замечает раненого крокодила.
— Расскажи, как у вас дела? Почему Альку не пришёл провожать? Он так ждал, — говорит Лера и дышит легко, радостно, как будто вырвала из груди старую занозу.
— Да вот, извиниться пришёл. Может, он позвонит, уж вечер. Я поговорю с ним. И Настя хотела.
— И что скажешь? — улыбается Лера, но глаза её холодны.
— Скажу — не пришёл, но хотел. Ты сама скажи ему, если что, скажи: папа не пришёл, потому что тётю Свету в больницу отвозил. И спроси, во сколько завтра он перезвонит. Или лучше ты сама договорись, на восемь вечера например, — сбивается с мысли папа Слава, но говорит бойко. — Мы с Настей подойдём… Или вот что, телефон узнай, как с ребёнком можно связаться, я позвоню с работы, из дома…
— Света? — хмурит брови Лера. — Что с ней? Почему не сообщил?
— Да не нападай, — возмутился желанный гость и нахмурил бесцветные брови. — Пришёл же сообщать. Угроза. Роды начинались раньше времени. Но мы успели, пока врачи ситуацию удерживают. Она на капельницах, с постели не встаёт.
— Ой, — вздохнула Лера и тоже нахмурила бесцветные брови.
— Жалко так её, лежит на кушеточке, не шевелится, руки исколоты, а лицо такое несчастное, столько страданья в нём. — Слава не стал притворяться супергероем, сдерживая слёзы, и упал на грудь бывшей супруге.
Раскатистые рыдания наполнили профессорскую квартиру, которая была ему родным домом. Лера обняла отца своего сыночка и принялась гладить его рыжую голову, как будто шёлк под рукой. В голове её бродили мысли: «У Альки должна быть и его часть. Какая?.. А ведь он и правда жену любит и в дочке души не чает. Как я могла выйти за него? Ведь он не мой, а её суженый, Светланы Речкиной. Простите меня, Слава и Света, и будьте счастливы».
Лера перевела взгляд на девочку, которая сидела к ней спиной за обеденным столом. Рыжие косички поросячьими хвостиками торчали над головой и вздрагивали розовыми ленточками.
Как здорово, думает Лера, иметь дочь — женское существо рядом, родное. И вообще, самое главное женское счастье — любить мужчину и рожать от него.
Женское существо, милое и неперечное, повернулось к Лере и растянуло рот в шоколадной улыбке. Казалось, что и глаза её истекают шоколадом.
— Настюша… — успела вымолвить Лера и вздрогнула от крика бывшего мужа. Он угрожал девочке жёсткой расправой — углом и телевизором.
— Тебя обсыпет всю, — орал Кисель. — Мама в больнице!
— Ты сам виноват, — возразила Лера, — зачем коробку приволок? Выставил у всех на виду. Она — ребёнок.
— Ребёнок? — не унимается Кисель. — Ребёнок? Я эту коробку только что увидел. Она на столе стояла. О чём ты? Мы с больницы — сразу к тебе.
Лера остолбенела, а бывший сменил гнев на милость с первой же проглоченной конфетой.
— Вкуснятинка, — смаковал теперь и он, уже протягивая руку за новой конфетой, а дочь его стояла в углу и тёрла глаза.
— А… — произнесла Лера и присела на краешек дивана. На лбу её собрались морщины, а взгляд устремился куда-то сквозь стену.
— Лерка, дай чаю, — закапризничал бывший, — я люблю сладкое горячим запивать.
