Лязг захлопывающейся за спиной двери заставил Саньку вернуться в реальность и оглядеться. Вот оно что: родная милиция для удобства проведения следственных мероприятий поместила его в крохотную, переполненную другими грешниками модель ада. На воле такого Санька и представить не мог: стены камеры масляные от грязи и сырости, в углу возле двери дыра, наверное туалет, над ней трубка водопровода с двумя кранами, верхним и нижним. Самая вопиющая несправедливость, которая скребанула Саньке по душе, — маленькое окно, покрытое не решёткой, а чем-то напоминающим дуршлаг. В маленькие круглые дырочки едва пролезет тонкий карандаш. Что за этим дуршлагом, какое стекло, разглядеть невозможно. Свет, слабый и теребящий глаза, исходит из единственной лампочки на потолке. Санька опустил веки от тяжести дизайна и взглядов насельников. Он замер на полуслове — надо не сплоховать, начался экзамен.
И тут на помощь пришла матушка, Магда Даниловна. Он отчётливо увидел детское воспоминание: мама одела его нарядно, чисто и повела в гости на крестины в соседнее село. Впервые в жизни он увидел городских девочек, в панамах и бантиках, и спрятался за мамину юбку. Магда Даниловна погрозила пальцем и приказала играть с ними во дворе. Стыд и нерешительность сковали мальчика, но мать не отступала, шлёпнула по заду и подвела сына так близко, что Саньке показалось — сейчас он сгорит от любопытных заносчивых взглядов. «Сыначка, сонычко моё, скажи деткам, как тебя зовут?..» — громко на ухо потребовала мать.
— Гацко Александр, Саша, — вот они, первые «правильные» слова в новой тюремной жизни. Напряжение спало, густой табачный дым ожившими клубками потёк по камере, одобрительный ропот и приглашение выпить чаю покатились в его сторону. Главный в камере, зек Серёга, выделил первоходу Гацко самый верхний шконарь, сваренный из труб и полос металла, который покрывал матрас с несколькими комками ваты в потёртом брюхе. Но сначала рулевой по камере побеседовал с Сашкой:
— А по какой статье заехал?
— Не помню точно, — осторожничал Санька.
— Как — не помнишь? Ты, я гляжу, по первому разу. На тюрьме это главный вопрос. Могут неправильно понять. У тебя же в копии постановления есть статья. — Серёга посмотрел на подопечного цепким взглядом.
— Мне ничего не дали, — не солгал Гацко.
— Не может быть. Всем дают. Слушай, Санёк, тебе к адвокату надо, здесь что-то мутно. А паста у тебя есть?
— Слушай, мужик, говорю, оставь меня в покое, ладно? — Сашка чувствовал себя как в пыточной.
— Ты меня больше так не называй. Мужики — на лесоповале. А я не мужик. За то, как ты на вопрос ответил, — бьют. Но я по жизни крадун, живу по воровским законам и считаю, что надо не наказывать за незнание, а учить. В тюрьме все люди, и мы должны держаться вместе, иначе нас мусора поодиночке передушат. Есть неписаные законы и правила, установленные ворами, суровые, но справедливые. Их надо знать. Поэтому надо интересоваться. — Новый знакомый был очень убедителен, а главное, выглядел как пастырь среди послушных овец с волчьими душами.
Санёк решил раз и навсегда быть осмотрительнее.
— Хорошо, Сергей. Спасибо за науку.
— «Спасибо» скажешь прокурору. В тюрьме «спасибо» нет. Есть «благодарю». Следи за каждым словом. И никогда не в падлу, если чего не знаешь, поинтересоваться. Это приветствуется. Тюрьма — наш общий дом, нам в нём жить. — Артистичные жесты авторитетного вора говорили даже больше, чем слова.
Санёк благодарно расположился на отведённом месте и закрыл глаза, с тем чтобы увидеть мать, услышать её звенящий голос. О жене и сыне боялся думать, так стыдно стало.
Люба в их квартире в этот момент вздохнула, почувствовала — у мужа появилась земля под ногами, собрала волосы в тугой пучок и быстро оделась.
— Всё, всё, мама, Магда Даниловна, — остановила она плач по Саньке, — вы Мишаню покормите, а я к Саньке поеду, еды надо захватить, вещи всякие, носки, бритву. Слезами горю не поможешь, надо узнать всё подробнее. Может, и не так всё страшно. Валере Яновичу дозванивайтесь, каждые полчаса, запомнили? Он что-нибудь придумает, обязательно. — Предприимчивая Люба, взорвав стопку выглаженных простыней, выудила оттуда пачку долларов, отложенных на образование дитяти, и уверено отсчитала пять штук, по пятьдесят каждая. «Со ста никто сдачи не даст, может, где и пятидесяти хватит», — сообразила она.
— Беги, детка, дачушка, — ответила, хлюпая носом, Магда Даниловна. — Может, ты и спасёшь его, дурня беспутного. А Мишеньку, нашего золотку, покормлю, уроки зраблю и буду молиться Господу и его Пречистой Матери.
Санька забыл о прошлом, как будто спал все прожитые годы и вот проснулся наконец в тюрьме, на шхонке. В этом долгом сне он был оптимистом, веселил друзей, за это его и пригрел Янович на своей капиталистической груди и замом своим поставил, чтобы на «Икаре» веселее жизнь протекала.
