— Эта вот? — Дашка оторвала наконец руку от журнала и стукнула себя по боковому карману брюк.
— Да. Пусть не уезжает. Я помогу ему за учёбу по безналу платить и буду приносить для него в месяц по два стольника. Ты будешь выдавать. Проживёт. Стипендия ещё.
— А? Здорово. Но… как это я ему буду выдавать? Может, сама? Я зачем? — захлопала глазами староста.
— Даш, давай так. Я отвечаю за материальную часть, ты — за моральную. Ромка ничего не должен знать. И никто не должен. Это наше с тобой дело. Понятно?
— И как ты себе это представляешь? Ну, за учёбу куда ни шло! Я как-нибудь договорюсь с секретаршей. А доллары твои? По почте, что ли, ему присылать, от анонима? — съязвила староста, придя в себя.
— Ты же умная, ловкая. Придумай что-нибудь. Например, что это матпомощь от БРСМ, или от города, или что-то в этой теме. Скажи, что выбила, скажи, чтоб фотки, справку какую-нибудь принёс, для достоверности, флюорографию сдал… Ну, типа того. Договорились? — Снежана сверкнула глазами.
Даша кивнула:
— Ладно, только ты в следующий раз родными неси, а то наши с общаги заподозрят чего.
— Поняла, — не прощаясь, бросила Снежана и убежала вниз по лестнице.
Староста смотрела ей вслед и думала: «Вот ведь какой светлой оказалась наша тёмная лошадка».
С той поры Снежана стала появляться на вечеринках, участвовала в КВН, правда без особой охоты. Взамен она получила покровительство и сердечную дружбу старосты, которая отстаивала каждого подопечного в любой, даже самой провальной ситуации. Например, в такой, как та, что имела место быть сегодня на паре по экономике.
Когда Снежана вылетела из аудитории и поляк, стоя у доски, заверещал — староста забыла, как дышать. Предводительница студенчества с трудом удержала падающую нижнюю челюсть. Сонливость мгновенно спала с неё так же, как со всей аудитории. Обведя взглядом присутствующих, Даша хмурит брови. Нельзя показать народу, что ситуация без контроля, что любой может вот так, запросто, без ведома старосты, убегать с занятий. Тем более препод по экономике — нетипичный и от него можно ожидать любых провокаций.
Она кажется сейчас себе отлитой из бронзы, но поднимается-таки с места и произносит:
— Казимир Владиславович, простите нас и Снежану Янович. — На Дашку со всех сторон устремляются обалдевшие взгляды друзей, а Васильчиков сжимает её ладонь под партой. — У неё чрезвычайные обстоятельства. Младший брат — инвалид. Ребёнок тяжело болен. Янович в срочном порядке звонят из детской поликлиники. Если что… Порядок такой. М-м… Понимаете, требуется её присутствие. У человека тяжёлая ситуация в жизни… — В последней фразе каждое слово бьёт по ушам, как молот по наковальне.
Кроша в ладони остатки мела, поляк шипит в ответ:
— У кого ещё тяжёлая ситуация в жизни — покиньте кабинет.
К сорока пяти годам Никола Дятловский защитил докторскую, надорвал сердце и почти вырастил сына, Евгения. Воспитание ребёнка казалось профессору занятием простым и необременительным. По воскресеньям Николай Николаевич завтракал с сыном, а в Новый год ещё и ужинал. И так продолжалось пятнадцать лет. Мальчик вырос дерзким, лицо его было серьёзным, а взгляд циничным. В свои пятнадцать он презирал учителей, а в каждом из взрослых искал фальшь. В конце концов профессорский сын укрепился во мнении, что мир есть ложь, а его обитатели — подлецы. Значит, можно быть свободным от их правил и жить по своим.
Отец не подозревал, что его мальчик на уроках истории пытает учительницу вопросами по Конституции. Почему, имея свободу митингов и демонстраций, он, Евгений Дятловский, не может запросто выйти на улицу и поразмахивать флагом любимой футбольной команды так же, как флагом СССР? И уроки физики Евгений срывал регулярно, проповедуя идеи Теслы. Физичка после инцидентов всякий раз тащила его к директрисе. Там она визжала и размахивала руками, но толком ничего объяснить не могла. Женя хлопал глазами, узкими, как у индейца, и, пожимая крепкими плечами, твердил, что задал учительнице один вопрос, простой, про энергию.
Любые конфликты гасила мать в бездонной мягкости своей дипломатии. Первая супруга профессора Дятловского была женщиной приятной внешности, работала переводчиком в научной сфере и помогала школе год от года улучшать показатели. Поэтому её сын жил по правилу: что позволено Юпитеру, то не позволено большинству учащихся. Мама Евгения была мудрее и старше своего мужа, поэтому тот существовал в неведении о проделках единственного наследника рода Дятловских. В его глазах Женя, несмотря на двухметровый рост и басистый голос, оставался младенцем, который жмурится от поцелуя в лоб и на Новый год желает получить ещё одного плюшевого зверя и заводную машинку. Николай Николаевич оставался единственным человеком на земле, кому «младенец» Женя ни разу ни нагрубил. Случай не представился.
