— На Витебщину? — переспросила Алла Николаевна и подняла откорректированные брови, по-кукольному захлопав своими густыми, похожими на крылья бабочки ресницами. — Мы тоже с твоей мамой туда ездили. Вспоминать неохота: работа тяжёлая, жильё поганое, заплатили копейки. А главное — скука смертная. Мы с Леркой на вырученные деньги ниток накупили для вязания, — улыбка окрасила губы вчерашней студентки, — и пустились во все тяжкие. В итоге у меня свитерок получился, очень модный, а Леркин продукт Катерина Аркадьевна распустила и новый, кардиганчик такой миленький, связала. Аличек, я хочу забрать его, мне он как раз по размеру, — вспомнив, решили она. — Мама твоя тогда упитанная была, сбитыш такой. Вот и я её догнала…
— Конечно, — со смущением произнёс профессорский внук. — Могли бы и не спрашивать. Я же говорил, забирайте всё.
Алла Николаевна погладила его по плечу и убежала в Леркину спальню, чтобы спрятаться в воспоминаниях от накатившей волны страдания. Смерть любимой подруги вытрясла из неё душу, иссушила, и теперь, цепляясь за воспоминания, душа возвращалась. На работу Алла Николаевна больше не вышла, её воротило теперь и от общественной жизни, и от налоговой и министерства труда. Даже при одной мысли о новой проверке токсикоз начинал скрести горло. Она свято уверовала, что место женщины — её дом, а не кожаное кресло офиса. И вот в доме Задорожных водворился идеальный порядок такой мощи, что и подъезду, и ЖЭСу доля перепала. Детскую площадку привели в божеский вид после нескольких звонков и одного письма куда следует. Подъезд она превратила в оранжерею с элементами музейного декора и по ходу объявила войну собачникам: собаки без намордников и хозяева без маленьких прогулочных лопаток теперь тихонько вымирали.
Беременная Алла брала реванш у жизни за годы простоя матери и жены в себе и, кажется, выигрывала вопреки медицинским работникам, рвущимся выискать у «возрастной» матери хоть какой-нибудь изъян.
— Алька, я забыла спросить, а как дела-то у папы? — спросила она, хлюпая распухшим носом, когда любимец заглянул в спальню.
Профессорский внук молчал. Он разглядывал Аллу Николаевну, одетую в мамин розовый кардиган, который обнимает её располневшую в талии фигуру. «Зачем она опять об отце?» — насторожился он и ответил сдержанным голосом:
— Говорит, на работе тяжело, до ночи сидит, поручениями завален.
— Старая песня, — усмехнулась гостья. — Все чиновники стонут от перегрузок, это их кредо. А попробуй сдвинь! Никто ещё по своей воле кресло не освободил. Можешь поверить, я с ними пуд соли съела. Есть, конечно, трудовые лошадки, на них и ездят. Остальные днями напролёт с одним письмом ходят по кабинетам, дверями хлопают. Твой отец уж точно не из лошадок. Ты, слава богу, в деда пошёл. Вот где вожак!
— Ох, не жалуете вы, тёть Алла, моего родителя, — с улыбкой сказал профессорский внук. — Уже второй раз он вам не угодил, и это за полчаса.
— Да он на всю жизнь мне не угодил! — вспыхнула Алла и присела на краешек карамельной кровати. Она смотрела на Альку, но взгляд её был устремлён в прошлое. — Я маму твою отговаривала за него выходить, ты должен знать почему. Она не рассказывала?
— Нет, — прошептал профессорский внук и расположился на стуле, который ещё со времён его бабушки стоял напротив кровати. Когда его отец был членом семьи Дятловских, на этот стул он сваливал одежду, а носки всегда валялись на полу под или рядом с этим стулом.
Итак, наследник Дятловских целиком обратился во внимание, даже лоб нахмурил, ведь от матери он получал только старательно отредактированную информацию о своей семье. Например, о том, что до встречи с бабушкой его родной дед состоял в браке с другой женщиной, он узнал, однажды погрузившись в сплетни кафедры. Тогда профессорский внук потерял землю под ногами и еле приволочился домой. Он впервые в жизни нахамил матери, после чего она не спала и плакала. Наследник известной фамилии требовал объяснений, но мама не произнесла ни слова, только, растирая глаза, просила его «остановиться». Сейчас он раскаивался и даже просил прощения над свежим холмом. Тогда, всего-то полтора года назад, можно было просто сесть рядом, посмотреть ей в глаза и расспросить обо всём.
