— Так вот, — сказала Алла Николаевна, — упрямая она была, слон не сдвинет. Родители не справлялись. В кого такая? Ну да ладно. Как всё было. Я с Костей познакомилась в деканате, так забавно, и влюбилась тут же, но не растерялась, не покраснела, а твоя родительница в ступор ушла, ей тоже Костя понравился. Он такой симпатичный был, видный, плотненький. — Глаза у Аллы Николаевны заблестели, лицо посветлело. — И мы встречаться начали. Бог мой, второй курс, а он на четвёртом. Ну и закрутило нас. Дело к свадьбе. Костины родители сдались, он единственный у них был, поэтому присматривались ко мне с лупой, но приняли, не с распростёртыми объятиями, но приняли. А своих я перед фактом поставила, у меня с родителями отношения были без нежностей и антимоний, ты в курсе. Главное, Дятловские, перед ними я робела, когда Костю представляла. И знаешь, они так по-родственному, с душой, как будто настоящего зятя привечали. Костя их сразу полюбил, как родных. Вот так и началось. А Лерка-то смысл жизни терять стала, ногти грызть, зрение у неё упало тогда. Мы понять не могли, но я в глубине души догадывалась, что тоска её скрутила, замуж хотела. — Алла Николаевна стрельнула глазами в Альку. — А тут — раз, как в цирке, — воскликнула рассказчица, — Славик Кисель нарисовался! Да не просто, а с намерениями! Он на другом потоке учился. Пулей за него выскочила. В койку к нему, прости, скажу грубо, сразу прыгнула, чтобы родители не встряли. Не разобралась, даже не попыталась, что он за человек. Ой, бабуля твоя, Катерина Аркадьевна, царствие ей небесное, сколько переплакала на моём плече. «Дитя топится», — вот такие её слова.
— Всё безосновательно, — возразил профессорский внук. — Исходя из семейных преданий, бабушкина мать тоже не в восторге была от зятя, деда моего легендарного. Тоже на чьём-то плече «переплакала», однако человек сам должен решать, с кем ему жить, и никто вмешиваться не должен.
Алька закинул ногу за ногу и скрестил ладони на колене. Подбородок его чуть был приподнят, синие глаза блестели уверенностью. Алла смотрела на него и начинала терять зацементированную временем правоту.
— Ай, дитё же ты, дитё! — подскочила она на кровати, — А если человек этот молодой да глупый, добро ото зла отличить не может? Как его не уберечь? Батька-то твой — боров здоровый, выходец из села, в учёбе не первый был. В общаге жил. Вот и прикопался к глупой девчонке, профессорской дочке. Для него ведь главное было что? То, что она из семьи сливок, сливочная невеста, карамелька!
— А для вас? — спросил Алька, сощурив глаза.
— Что — для меня? — на мгновенье задумалась Алла Николаевна и понеслась дальше. — Да я как птица в стекло билась. «Лера, ему же регалии отца твоего нужны да прописка столичная». Может, я бы ситуацию и переломила, она доверяла мне, но дед твой сдался, мягкосердечным был, на поводу у дочери шёл, — вздохнула она и закрыла глаза. — У него страх был какой-то дочь потерять, любил её безумно.
— И что же он сказал? — поторопил уже рассказчицу Алька.
— Он сказал, — еле шевеля губами, отозвалась Алла. Ход повествования леденел, как река в лютый мороз, — «Пусть выходит, а мы из него человека сделаем… Я все усилия приложу. Будет у тебя, Валерия… достойный муж». — Она опустила голову.
— Да, — улыбнулся наследник знаменитой фамилии, — крутой дед у меня был.
Рассказчица тоже улыбнулась и продолжила философским тоном:
— Бог из Киселя не смог человека сделать, а пан Дятловский запросто. Только закончилась эта затея фиаско: тесть заболел, власть потерял, а зять заскучал и к другому удрал. Крышу себе нашёл повлиятельней. Перешёл из науки в госорганы и там своей кандидатской козыряет, которую ему, между прочим, профессор Дятловский настрочил.
«Актриса», — подумал Алька, а вслух сказал:
— Где-то и вы, тёть Алла, неправы. — Взгляд его пронзил собеседницу. — На данный момент Вячеслав Кисель со всех сторон положительный отец: дочерей любит, в кружки водит, косы научился плести. Жену любит. Обеспечивает. И вообще, они все здорово ладят, не ссорятся.
— Со всех сторон положительный отец не оставит сына ради лучшего корыта, — отрезала Алла. — Давай оставим этот разговор, а то я свирепею. — Собеседница поднялась с кровати и выпрямила спину. Последнее слово осталось за ней, — Пора мне уже. Пойдём провожаться.
На пороге она обняла любимчика и сказала:
— Ты, солнце моё, приезжай к нам послезавтра утром, пораньше, пойдём отстоим панихиду, а после на кладбище поедем. А если хочешь, приезжай завтра вечером, останешься ночевать, не придётся вставать так рано. Ты бы знал, как сердце болит тебя одного здесь оставлять. Пожил бы у нас, отогрелся душой. Да и мне спокойнее. Я уж сколько раз повторяла.
— Я не один, мама всегда со мной, — ответил Алька и обнял любимую тётушку. — Да и к экзаменам готовиться лучше в тишине, а то мы с нашими девчонками завалим всё: мы с Аней сессию, а Оля вступительные.
— Хорошо, позвони перед сном, не забудь, — перекрестила любимца Алла, приподнимаясь на носочках. — Мы тебе спокойной ночи пожелаем, — уже на лестнице пропела она.
