— И к Нелявину пойдём, — сказал Ник, — Он на центральной аллее отдыхает. Крутой! Папа Лев ох как Нелявина уважает, боготворит. Нам в пример ставит. Ты с нами? — спросил он у матери, которая глаз не сводила с сыночков, слушала и будто даже не дышала. — Там ведь сестра твоя похоронена. Навестишь?
Мама Ника после раздумья кивнула.
— Ма, — продолжил Ник, — а я завтра балладу Нелявина исполню, «Птицы крик», такая вещь! Зашибись! Папа Лев облёк её в риффы и такое соло выдал — забываешь, на каком свете живёшь. На каком языке говоришь. Гитара стонет, как птица, которую изгнали, кричит от боли, рана у неё смертельная на спине. Пап Лев её тему ведёт, а я — колдуна, ревнивого и коварного, который любимую свою жену в птицу превратил и потом её, несчастную, убили на охоте.
Ник заметил слёзинку в глазах матери и вытянулся в струну.
— Кажется, я помню… Как песня называется? — мама схватилась за сердце и за поясницу.
— «Птицы крик», рок-баллада. Палыч её корешу этому своему минскому посвятил, для него старался, меня полгода дрессировал. Клауса Майне выжимал. Ну, завтра услышишь и увидишь. Я тебя на вечеринку беру, не мотай головой! Тим — мам Лену. Не дрейфь! Без обсуждения! Я тебе подарочек привёз, прикид рокерский, померяй, свыкнись. Мам Лена помогала выбирать, так что клёво.
— Только не кожаные шорты, — Алла отпрянула от сына, — у меня голова седая.
— Ма, ну ты придираешься, половина женщин планеты мечтают об этих шортах. Тебе повезло — есть сын заботливый.
— Точняк, — вторит ему друг, — моя носит специально, чтобы не толстеть. И вы, тёть Алла, тоже ничего.
— Да уж как-нибудь без шорт не растолстею, — улыбнулась она. Лицо мамы Ника посветлело, казалось, тревожные мысли оставили её.
— Ты — мать вокалиста и музыканта, возможно, лучшего в России. Кому ещё такие шорты носить? — не унимался талантливый сын.
— Рано этот вокалист зазнался, тем более он ещё не получил диплом. — Мать щёлкнула по носу любимого задаваку.
— Тёть Алла Николаевна, переодевайтесь, пожалуйста, мама клёвое платьице вам подобрала, вам пойдёт, у вас размеры одинаковые. У нас ещё два концерта в клубе, а то фаны не простят. Надо бы и вам поприсутствовать.
— Ха, ещё скажи спеть. — Глаза Аллы Николаевны так сверкнули, что затмили морщины на лице.
— Было бы здорово! — рассмеялся Тим. — У вас и внешность форматная.
Николай взял мать за руку и представил воображаемой публике:
— Алла Задорожная — новая солистка. Дебют. — Он рассмеялся и добавил: — будешь дедков дразнить завтра!
— Ой, болтун. Современным дедкам девочек подавай в мини, а не бабушку четырёх внуков.
— Мамуль — ты самая красивая и классная, настоящая. Ни одна девочка с тобой не сравнится, а если ты мой подарок наденешь… — Ник вдохновенно руками и глазами изобразил что будет, если… И мать сдалась.
— Ладно, я померяю. Где?
Алла скрылась на втором этаже, вспорхнув по деревянной лестнице, одна половица скрипнула, напоминая о почтенном своём возрасте, а сыночки переглянулись. Ник бросил вилку и взволнованным шёпотом обратился к другу:
— Ну как?.. Как мне сказать?
— Да прямо скажи, — ответил Тим ослабленным баритоном. — Чего ты хвост поджал? Всё равно откроется сегодня же.
— Не-а, надо плавно. Подготовить. А то ещё в обморок…
— Ага, а если они сейчас в дверь постучат, то что? У тебя дефибриллятор в кармане есть?
Старые половицы скрипнули одна за другой, сапожки из чёрной замши пробежали по стёртым от тысячи шагов доскам. Седая, как зима, женщина в чёрном платье с затянутом на до сих пор девичьей талии поясом гладкой кожи вышла на самый добрый в мире суд — суд сыновней любви. Роза, вытканная шёлком на плече, алела кровью.
Тимур в мгновенье ока проглотил кусок холодца и вытаращил глаза, а Ник подскочил к ней и присел на колено, словно мушкетёр без шпаги.
— Мадам, свою новую балладу я посвящаю вам. — Поставленный в Гнесинке драматический тенор вырвался из груди и заполнил дачную гостиную. — Я мог превратить тебя в дерево, я мог превратить тебя в зарево, но я превратил тебя в птицу своею волшебной рукой.
Алла Николаевна играла королеву, как в юности на студенческих вечерах, в чёрном платье с грубой шнуровкой на груди, спадающими рукавами и расклешённой юбкой у колен. Роль птицы показалась ей слишком трагичной, а баллада очень печальной.
— Сынок, такая грустная история, — сказала она, отдышавшись от танца, в который её увлёк Ник. — Конечно, очень, очень красиво, но разве можно в день рождения дарить человеку не радость и веселье, а трагедию и боль?
