Дядя Саша и Санька раззявили рты. Отец завопил: «Сволочь!» — и швырнул чудище мордой в скрученный на полке матрас. Снежане показалось, что её позвоночник плавится, она стала оседать. Отец подхватил её на руки и вылетел из проклятого купе.
В это мгновение поезд дёрнулся и встал. Две реки, встречающая и прибывающая, бурными потоками хлынули навстречу друг другу, Янович заметался, но на помощь пришла хозяйка вагона. Отца и дочь она укрыла в своём крошечном купе для проводников.
Время остановилось. Отец и дочь обняли друг друга, Снежана спряталась на груди любимого папы и желала только одного — быть вместе навсегда. Но к двери подкрался белый заяц и мягкими лапами обнял Снежану, щекотнув ей нос пушистым ухом.
— Вас ждут, — сказала проводница с обиженным видом, кивнув в сторону окна и оставляя зайца в руках Снежаны.
Будто в замедленной съёмке, отец повернул голову к стеклу и увидел на перроне доктора Георгиева, укутанного по самые уши в белый шарф, а рядом с ним своих замов, двух Саньков, сжавшихся от осеннего холода, небритых, с голым шеями.
И тогда, и сейчас Полина Лазаревна алкоголиком себя не считала и спустя недели две после реабилитации в клинике Георгиева каждый раз заводила любимую песню: «Хочу — пью, не хочу — не пью!» — с вариациями: «Зависимость? Ха! Да подсесть можно и на огурцы!»
Самое удивительное, что Снежане хотелось верить словам бесконечной песни, и она почти верила и почти прощала, и… песня опять обрывалась. У мамы опять случался срыв.
Опять срыв. С мобилой матери покончено, с пудреницей Снежаны тоже, теперь Миша завладел телефоном няни. От восторга он двигает ступнями и улыбается сестре, когда та разбрасывает свои «офигенные» туфли на высоченных каблуках. Если бы не запретные игрушки, малыш вопил бы и всхлипывал до тех пор, пока сестра не взяла бы его на руки и не поцеловала сотню раз. А уж ступнями точно бы не шевельнул, ни пальцем — это одно из надоевших и самых скучных упражнений, которое без конфеты во рту не выполняется. То ли дело забавы с массажным мячиком, весёлым фиолетовым ёжиком, — вот где радость! Но и любимая игрушка была забыта, ёжик отдыхает посреди прихожей, переливаясь перламутром под белым светом рассыпанных по потолку маленьких лампочек. Их яркий свет не даёт тепла, а Снежана мёрзнет в воспоминаниях.
Холод прокрадывается из прошлого, из московского поезда, и оседает на стенах прихожей, оклеенных чёрными обоями, блестящими, как атлас. Снежана приседает около братишки. Она уверена, что ребёнку тоже холодно, но ладошки его и нос оказываются тёплыми, несмотря на распухший, остывший памперс, запах которого ненадолго перебивает алкогольный смрад.
Миша обнимает сестру корявой худенькой рукой, а другую прячет за спину, чтобы у него не отобрали свеженький мобильник любимой няни. Снежана делает вид, что не замечает, и чмокает своё сокровище. Сил на спокойную борьбу у неё не осталось, а уговорить брата разжать пальцы — задача почти невыполнимая. Руки малыша будто коченеют, когда он хватает запрещённые предметы. Надо проложить путь к сердцу мужчины традиционным способом:
— Мишун, ты голодный?
Малыш пискнул, как птенец, Снежана обхватывает его голову и продолжает ободряюще:
— Да? Тогда вымоем попу.
Внезапно свет в маленьком коридоре, где и находится дверь в ванную, заслоняет громоздкая фигура, которая двигается на детей. Какая-то невидимая сила подхватила это рыхлое тело и тащит из кухни по маленькому коридору. Снежана хмурится, по её спине опять крадётся холодок.
Они с Мишуном вжимаются в стену и, кажется, закрывают глаза, чтобы не встретиться взглядом с той, которая была их матерью — была матерью до той поры, пока не сделалась чудищем.
Вздрогнув, тело блеет:
— О-о-ой!!! Оечки!.. Да хто ж это с ын… с ын… занятий сбежал?
Нерадивая студентка набирает в грудь воздуха, задерживая выдох, чтобы промолчать, чтобы не заорать в ответ. На ней сосредоточила взгляд подушка, которая служит телу лицом. Невыносимое зрелище. Снежана отводит глаза — на лбу родительницы напитыми пиявками изгибаются брови. Значит, в тело влита приличная доза. Госпитализация будет долгой. И слава богу.
Невидимая сила продолжает забавы. Встряхнув тяжёлую массу, она тянет её в гостиную и швыряет на итальянский диван белой кожи подушкой лица вниз. Вздрагивает чайный столик, и на нём звякает канделябр.
С растрёпанных волос женщины, чёрных, как вороново крыло, слетает гребень, от удара растрескивается перламутр на его костяной спине, а жемчужины, крупные, как слёзы китайского дракона, на радость Мише рассыпаются по всему полу.
Путь открыт.
В доме Яновичей ванная комната не была просторной, но всё в ней было устроено для Миши, даже сама ванна была необычной, с дверцей на боку, а в новой квартире для малыша уже оборудовали маленький бассейн с аппаратом для подводного массажа.
Итак, привычное для Снежаны дело — братик вымыт, обласкан, завёрнут с ног до головы в полотенце и усажен в коляску на непромокаемую пелёнку.
— Ну, панк, поехали памперс надевать, — говорит она, целуя его в макушку.
