— Молчишь? Сучка. Какая же ты сучка. Этому — всё можно! Доча не против. А мать родная… — Чудище трясёт лапой и вторым подбородком. — Что мать? Ну, гостей встретила. И что? А она уже — зенки пялить. Да ты знаешь… кто перед тобой? — Сидящая на троне так встряхивает башкой, что её физиономия, кажется, не сразу встаёт на привычное место, а на мгновение повисает в воздухе. — Ненавижу. Отродье Яновича. Ненавижу! — Тело дрожит и приподнимается с трона, а брови уже едва ли не прыгают по лбу.
Снежана закусывает губы: почему, ну почему не позвонила крёстному, Родионычу? Старик вездесущ, телефон не погас бы, как помощь пришла. Но досаднее всего, что не сгребла Мишу и не умчалась из дома. Дура.
Снежана обнимает брата и целует его волосы, взъерошенные ёжиком на макушке. Это выводит из себя Полину. Она толкает дочь и ревёт:
— Гадюка! Неси бутылку! Неси-и-и!!!
— Да… несу. — Снежана ободряет себя — чудище допьёт и уснёт. Только Миша не верит, хватает её за рукав и смотрит в глаза: не ходи. Снежане приходится хитростью отрываться от брата. Шепнув ему: «Мишун, ты же парень, не дрейфь. Я сейчас…» — она мчится на кухню, где мать встречала гостей.
Приём у повелительницы, восседающей на белом троне, был, похоже, дикой каруселью. На столешницах из камня цвета речного песка разбросаны салфетки, тарелки, бутылки, мятые сигареты и крабовые палочки в кетчупе. Гель для универсального мытья вытек из бутылки и, как слизь гигантской улитки, дрожит на поверхности плиты. Повсюду — на полу, на стульях, на полках — сложены горстки из табачного пепла и крошек батона.
Обеденный стол из вишни, украшенный ручной резьбой, служит венцом этой композиции хаоса. Вместо цветов и фруктов в белом фарфоре на нём красуются мутная банка с огурцами, треснутая по швам, и квадратные штофы в медалях. Нетронута только одна бутылка — польская водка с ароматом лимона. К ней и тянется рука Снежаны.
При виде стеклянной подруги Полина возвращает себе облик родной матери и гладит плечо сына, а дочери кивает. А потом, не сдерживая жажду, протягивает руку, сжимающую узкий стакан, украшенный рубиновыми вишнями.
— Лей, лей. Лей!
Снежана, скривив губы, наполняет стакан и кричит:
— Пей!
Полина в два глотка осушает сосуд. Видя, как шея матери надувается, а уши начинают пылать, Снежана кричит сильнее прежнего, так, что на её бледном лице проступают пятна:
— Пей! Пей! Залейся! Чудовище! Когда ты захлебнёшься уже!
Чудовище, рыкнув, останавливается.
— Б…ь! Думаешь, упьюсь и ты с папочкой на дурку меня? А хер вам! — Родительница пальцы одной руки складывает наподобие кукиша, а другую руку, с пустым стаканом, протягивает для нового дринка. Вишни в стекле пылают тем же гневом, что и глаза Полины.
Снежана не чувствует ни холод, ни тепло. Перед её глазами плывут итальянский диван, чайный столик, картина с осенним лесом, и только анимация прыгающих по лбу чудища пиявок сохраняет резкость изображения.
Встрепенувшись, чудище хватает с чайного столика бронзовый канделябр, а задней лапой в красном педикюре отбрасывает сам столик в сторону окна, в занавес из тюли.
— Пей, сучка.
Снежана молчит и дышит порывами.
— Пей. А то въ…бу твоему уроду слюнявому. И тебе по зенкам, — грозит Полина, потрясая канделябром в воздухе.
Смирившись, Снежана обжигает гланды спиртом, приправленным фальшивой горечью лимона. Из ясных глаз покатились слёзы, горькие, как полынь.
— Прости, — умоляет она.
— Нет, — гавкает чудище и сжимает коляску, — пей, стукачка.
— Не могу, — стонет Снежана.
— Пей! — Родительница встряхивает канделябр с такой силой, что у него отвалилась бронзовая чашечка, и Миша всхлипывает, пугаясь лязга бронзы.
В их жизнь ворвался потусторонний хищник и, заглотив Полину, оскалился теперь на её дочь. Казалось, Миша заметил его и сползает с коляски, чтобы защитить свою принцессу. Рушится его сказочный мир. Малыш ползёт к сестре, опираясь на слабые руки, а худенькие, скорченные в коленях ноги тянутся за ним, как два хвостика. Вид такого ребёнка только забавляет хищника — Полина ржёт и решает отложить казнь дочери. Брови-пиявки переливаются чернотой на её лбу.
— О! Ха-ха! Гадёныш. Ползать умеет, — смеясь и аж похрюкивая, сипит она.
Снежана кидается к малышу, а чудище пробивает на истерику:
— Животное! Ты мне всю жизнь изгадил, б…ь. Десять лет тебя таскаю на себе, на коляске. В этом и жизнь моя… Нет! Ничего нет! Только ты, не зверушка, не лягушка, и штаны твои обосранные. Все… — Полина Лазаревна умела пожалеть себя. А жалость к самому себе, как известно, усыпляет неудобную память. В такие минуты несчастная забывала, что последний раз коляску она вытаскивала во двор не меньше пяти лет назад, а какие памперсы носит Миша и на что у него аллергия, она не знала и не хотела знать.
— Мишун, я с тобой, милый, — шепчет Снежана, обнимая брата. И ей чудится, что ангел-хранитель, явившись наконец, закрывает их своими крыльями. Стакан с невыпитой дозой она роняет на пол, к босым ногам родительницы — звякнув, он распадается на осколки. Вишни на обломках стекла гаснут и кажутся теперь пятнами засохшей крови.
