— Деньги нужны всем, — отрезал Янович. Новую женитьбу Гацко он считал сумасбродством и поддерживал Магду Даниловну. — Твоя зарплата раз в двадцать выше, чем у любого гражданина страны. А богат, Санёк, не тот, кто много получает, а тот, кто правильно тратит, — известная формула. Не теряй времени, «Икар» не выступит спонсором твоих бредовых свадебных фантазий.
И тут Гацко задрожал, как мёртвая панночка перед рассветом, и так же побледнел. За окном директорского кабинета угрюмые тучи укрыли небо. Осень дышала в раскрытые по-летнему окна, и с каждым её вздохом август терял силы.
Валерий потянул было руку к телефону, вспоминая номера скорой и МЧС, но ему показалось, что вот-вот друг рассыплется прахом по сияющему паркету и помощь профессионалов не подоспеет. Придётся самому.
— Сашок, остынь, посиди. — Янович обхватил голову Гацко и заглянул в его помутневшие глаза. — Сейчас мы пригласим Лену, посмотрим, что у нас с финансами. Только приди в себя, Санёк.
Санёк тонул. Рука друга поймала его в океане безысходности и вытянула на берег, где надо было дышать песком боли.
Янович хлестнул Саньку по щеке. Взгляд несчастного сразу нашёл фокус. Янович перевёл дух — жить будет. Самое время прибегнуть к испытанному средству от стрессов:
— А сейчас выпьем за твою любовь, за нашу Дашеньку, красавицу-девицу. — Валерий пересадил обезумевшего жениха на диван. Галстук в малиново-вишнёвой гамме, который Гацко купил в Москве за полтысячи долларов, Янович сорвал с Санькиной худой шеи и швырнул куда ни попадя. Дизайнерский изыск повис на нижней полке стеллажа, на корешке единственной красной папки среди серых близнецов.
Кофейную чашку виски Сашка выпил в один глоток и заплакал — внутренняя пружинка ослабла.
— Валера, она бросила меня.
— Кто? Люба? Понял теперь — кого потерял?
— Да! Да… Она, Даша, родная… Она не хочет за меня, молодость, а я… Разве я стар? Свадьба-а… — Несчастный протянул изящную чашечку костяного фарфора для новой порции антистрессового снадобья, а Янович закусил губу, подумав, что счастье, что Юрьевну не пригласили, а то скандала не миновать. Только она пила из этой милой чашечки, и все это знали, и Галина Вацловна блюла.
Даша прозрела. Золушка не превратилась в принцессу. Утром они с мамой выставили Саньку и его рюкзачок за дверь. Он плакал и карябал обивку двери, как изгнанный кот, но хозяева не впускали его, а только пугали милицией.
Всю прошлую ночь Даша ревела в туалете, а жених спал на её диване, перекатываясь с подушки на подушку. Накануне вечером невеста была в ателье на примерке свадебного платья. Она еле дождалась, пока швея с кожаным метром на шее перестанет скакать по раздевалке, и заплакала. Верх платья — открытый, кожа в подмышках ложится складками, как у старухи, на обтягивающий кант, а молния царапает кожу на позвоночнике. Юбка из кружев, похожая на надувной мяч, неимоверно расширяет зад. Никогда в таком виде Даша не покажется на людях. Засмеют: невеста — жирная, жених — маленький.
Не бывать этому! Тут же богатый принц превратился в разведённого мужчину с алиментами, лысеющего и бездомного. Разве о таком мечтала книжная Золушка?
В итоге разведённый мужчина набирался виски, развалившись на кожаном диване директорского кабинета, и бормотал между глотками: «За что?.. Как она посмела?.. Засажу…»
— Я и не знал, что ты такой коварный. «Засажу». Не рой яму, как говорится. — Валерий от изумления выпил сам, нарушив свой новый девиз «алкоголя меньше, а ещё меньше — ещё лучше». Он наморщил лоб и, придав лицу политическую серьёзность, проговорил: — Дважды горе-любовник. Да. Молодая очень, чувства противоречивые, переходный возраст. Ты слишком торопил её, подгонял. Испугалась девчонка. Ей повзрослеть надо. А ты подожди. Пару месяцев. И всё будет по-прежнему. Повезёшь её в Таиланд. — Янович сел рядом с другом и, прихлёбывая виски из своей кофейной чашки, объёмом миллилитров на триста, продолжил: — Санёк, бабы сами умоляют. И она должна. Вспомни Ларку Рабинович. Как ты с ней — «на место». А всё потому, что ты от дома оторвался. Самый идиотский твой финт. — Валерий выпил ещё немного, чтобы заглушить неприятную давящую боль, которая просыпалась в левой стороне груди. Это его опять потянуло в Сосновку. Солнечное озеро. Старый сад в яблонях. Шторка белая, как облако, едва колышется в распахнутом окне профессорского дома… — Выпей ещё, — сказал Янович, разливая снадобье по чашкам. — Выпей. Сегодня поедем ко мне. На Ипатове. Все в отъезде. Дома только жена.
Спасая друга и себя самого от боли, мог ли он предположить, что заманивает Гацко в роковую западню?
Последний май восьмидесятых. Сезон отпусков открыт. Ещё какой-то месяц — и академия опустеет, а кто не уйдёт на каникулы, впадёт в летнюю спячку. Оживление останется только в курилке, хотя и ряды дымопускателей тоже поредеют. Рабочего энтузиазма хватит лишь на перекладывание папок. Поэтому май — самая горячая пора года: все защиты и процентовки, конференции и заседания громоздятся в плане мероприятий, на листе бумаге втискиваясь в уже заполненные ячейки.
