По жизни Санёк мчался так же легко, как и его корабль, а дома буксовал. Супруга Саньки, Люба, женщина молодая и неухоженная, с наивными глазами, периодами страдала от депрессий. Сашкина мать, Магда Даниловна, невестку считала бесноватой и кропила дом святой водой. Иногда болезнь обострялась, тогда Люба периодами выла, не спала и не ела. Приходилось несчастную укладывать в клинику, где она за месяц приходила в себя. Так что полновластной хозяйкой дома Гацко была Магда Даниловна — «яна и глядзела сямью». Внука она обожала, как все нормальные бабушки, которых обожают внуки. За «дзицяткой» Магда Даниловна подалась в город и оставила родную деревню, которую никогда не покидала, разве что на похороны в район ездила. И только она всё наладила: скопила «грошей» и подняла Любу, купила новый огромный телевизор, — «як вучоны сын з глузду зъехау», семью кинул и перебрался к «кабыле гэннай, як чорт паганой», золовке своего директора, Наталье Лазаревне. Но Магда Даниловна не смирилась, а возглавила сопротивление. Детство в партизанском лагере прошло не зря — до последнего вздоха она поклялась сражаться с врагом, как погибшие в Отечественную её братья и отец.
А с будущей женой Санька познакомился так: в армейском отпуске на танцах в клубе. Влюбился с первого взгляда, предварительно накатив с местными дружками самогону, мутного такого, ядрёного, как хрен. Поэтому не он провожал девушку, а, наоборот, Люба доставила своего кавалера во двор уважаемой Магды Даниловны.
Армейский отпуск выдался на славу: самогон, друзья, Люба. Он и опомниться не успел, как вернулся в ряды Советской армии, и тут же письмо получил в розовом конверте, надушенное, с сердечками, а в одном сердечке рукой Любы вписана упитанная мордочка младенца. С тех пор и являлся Санька главой семьи.
Роль мужа тяготила нового сына столицы, и тем больше тяготила, чем искреннее сияли накрашенные глаза Лары Рабинович, программиста из отдела ЭВМ. Лара настолько давно овдовела, что фотографии её покойного мужа не было даже в детской. Здоровый молодой учёный вернул вдове потерянные в одиночестве годы. Роман закрутился страстный, нетипичный для академии наук.
Но, хотя Лара и ждала, работу на «Икаре» ей не предложили. Санька от всей влюблённой души старался, но старшие товарищи решили кадровый вопрос Рабинович отрицательно. Они протараторили Саньке несколько пословиц на тему «жена брата и сотрудница аппарата…» Так был сделан первый шаг к разрыву нетипичного для академии наук романа, который и служебным-то быть перестал. Вскоре Саньке наскучило каждый день любоваться своими пёрышками в зеркале глаз любимой, да и сил почти не оставалось в конце рабочего дня — новоиспечённый заместитель директора теперь не жалея живота своего руководил подчинёнными, вчерашними сотрудниками по институту прикладной механики.
А Лара курила, звонила, опять курила, а когда любовник в малиновом пиджаке и с бутылкой «Абрау-Дюрсо» объявился в её доме после приёма в посольстве Казахстана, она закатила ему скандал. Не простую истерику отчаявшейся женщины, а настоящий скандал со смыслом. Она требовала Санькиного развода, растирая широкими ладонями слёзы и родинки на щеках. Требовала юридически выверенно, после консультации у адвоката по семейным делам.
Санька трезвел и по-крутому выбрасывал пальцы о двух перстнях. Валерка опять оказался прав: сотрудницу аппарата лучше всего согласно народной мудрости пользовать, то есть вообще не пользовать.
Волосы бывшей сотрудницы, стриженные под волчицу, напитались гневом и во время крика встали дыбом. Медуза-Горгона какая-то, а не белорусская учёная. Сбежал Санька от греха подальше, к Яновичу домой, а утром купил торт и провёл спокойный день в кругу семьи. Отдышавшись, обласканный мамой и супругой, Гацко начал новый рабочий день, на этот раз не с обычного построения рядовых менеджеров, а с утреннего трёпа и кофе в кругу друзей, как это было в академии.
— …Я быстро поставил её на место. Это главное с бабами, уметь вовремя — на место. Кулаком по столу — хлоп! — и твёрдо, резко так бросил… Заткнись, говорю, нечего меня грузить. Хочешь кого-то окольцевать, поди поищи лохов в своём НИИ. Я второй раз в эту петлю не полезу.
Янович и Ипатов заливались смехом так долго, что даже кофе остыл. А когда Санька в прыжке хлопнул по директорскому столу, то активировал вторую часть повествования, лирическую.
— Она сразу присмирела и запищала: Сашенька, прости, я сделаю всё, что ты хочешь, и всякое ля-ля-ля. И на колени. Ага. Боится такого мужика потерять, аж блеет. В натуре, не может без меня. Ни с кем не может после меня, — просиял Санька.
Лысина Александра покраснела, а Янович, сверкнув глазами, бросил с недоверием:
— Ну и что ж ты, не воспользовался оборотом?
— Я? — в воздухе крутанул тулуп Санёк и, набрав воздуха, усилил концовку: — Да я!.. Я как настрелял ей… палок десять, до сих пор стонет. На работу не вышла. Того.
Ипатов не сдержал смеха и покатился с ним к подоконнику. Чтобы охладить красные от смеха щёки, он глотнул воздуха и распахнул ворот рубахи.
