Золушку звали Дашей, ей минуло девятнадцать, а на вид никто не дал бы ей больше шестнадцати. Она получала зарплату, равную стоимости Санькиного будничного обеда, а дома, как и полагается Золушке, штопала колготы и проглаживала утюгом пробитые талончики. Поэтому Гацко казался ей космическим пришельцем высшей расы. Даша восторгалась каждым его словом, а от прикосновения рукава его белого плаща душа её будто выпрыгивала из тела в невесомость. Санька, как опытный ловелас, подхватил в воздухе это самое её тонкое тело и вместе с душой пригласил на ужин.
Домой он вернулся на следующий день, после работы. Пока Магда Даниловна гуляла с внуком по магазинам, Санька собрал походный рюкзачок и, встретив Любу на пороге, брякнул: «Всё. Без истерик. Я ухожу». Люба заплакала без звука, серёжки‑цепочки в ушах задрожали: самое страшное, о чём она не позволяла себе думать, произошло.
Оставшийся вечер Магда Даниловна атаковала телефон Яновича, но пообщаться удалось только с его супругой. Та послала Магду Даниловну в сумме на восемь букв и обозвала её сына. С детства знакомая с ненормативной лексикой, Магда Даниловна тоже не отмалчивалась, но напряжение не сняла, поэтому до рассвета сон так и не пришёл к ней, чтобы дать утонуть в пухе деревенской подушки.
Утром она отвела внука в школу, невестку в поликлинику — и прямиком в офис. Охранник, увидев её лицо, пропустил без допроса — иначе одним бы взглядом убила.
От первых же шагов мамы Гацко взорвалась бомба на паркете «Икара». Мама второго зама в его кабинете стучала кулаками по дизайнерской мебели, сопровождая каждый удар цитатами из своей вчерашней беседы с Полиной. Вся курилка припорхала к двери маленького шефа и следила за ходом событий, чтобы, вернувшись на исходную позицию, со смаком обсудить собранный материал. Зрителей и слушателей разогнала главбух, Елена Юрьевна Метлицкая, женщина молодая и самая умная на «Икаре», такая умная, что Санька заикался в разговоре с ней, а Ипатов и вовсе избегал общения, чтобы не сесть в лужу. Она же остудила маму второго зама, горячую, как беговая лошадь на финише, и затрещину дружескую влепила перепуганному Гацко.
Скандал кончился ничем. Даже Янович не остановил свадебный марш, которым дирижировал Санёк.
Как пшеничная нива на ветру, шелестели по кабинетам слухи о любви маленького шефа и юной продавщицы из книжного магазина. В офисе романтика не умещалась, сосредотачиваясь большей частью в курилке, и расплывалась за пределы «Икара». «Одно радует в этой истории, — отметила Елена Юрьевна за чашечкой кофе в кабинете Яновича, — новоиспечённая Гацко не будет работать с нами на «Икаре».
Тогда, перед Санькиной свадьбой, задуманной на весь мир, никто и не предполагал, что именно «эта история любви» станет поворотом судьбы, который соединит младшую сестру супруги Яновича и маленького шефа.
Шелест нарастал. С большой неохотой сотрудники «Икара» собирали деньги на свадьбу маленького шефа. Рядовые сотрудники платили дань главной по кадрам начальнице, которая обычно выполняла поручения руководства ещё до того, как их получала. Сердить её было опасно для премии. Но сбор податей оборвался за три дня до свадьбы, когда жених катастрофически опоздал на работу и, не ответив на приветствия коллег, вломился в кабинет Валерия Леонидовича. Шелест всколыхнулся с новой силой. Выглядел маленький шеф как заплаканный ребёнок: глаза припухшие, полные обиды, и выпячена нижняя губа, красная мармеладка. И если только закрыть лысеющую голову, Санька в свои тридцать с небольшим выглядел бы не старше подростка.
Что происходит за укрытой бронёй директорской дверью, догадаться можно только по выражению лица секретарши. На этот раз глаза Галины Вацловны, отставного сотрудника Конституционного суда, метали молнии поверх очков, спустившихся на самый кончик её фирменного армянского носа.
А по ту сторону, в чёрном ящике, Янович рявкал в телефонную трубку, не поднимая глаз на задыхающегося обидой друга:
— Ой! Воякам доллары не показывать! Ни хрена! Кольчугину больше не дам, пока не оплатят старое.
Санька бухнулся в любимое кресло Елены Юрьевны, приставленное к директорскому столу, громоздкому, на вид царскому, и принялся стучать пальцами по дубовой столешнице, с которой Янович пылинки сдувал. Валерий Леонидович признавал только мебель из дерева, основательную, классического устроения. Известный мастер выстрогал, выточил из дуба каждый стул, каждую полку, каждую ручку по эскизам Яновича. Директор творил кабинет своими руками, даже цветы сам поливал и сам протирал рабочие папки на стеллажах, растянутых по стенам.
— Господин Гацко! — гаркнул директор, отключая трубку. — В кабинет к начальству без доклада не входит никто. Покиньте помещение! Зайдёте, когда я освобожусь.
Господин Гацко не ответил, только выкатил глаза и застыл с открытым ртом, как в детской игре «Отомри». Янович прищурился и повторил команду спокойным голосом.
И тут Саньку прорвало, как плотину от селевого потока:
— Валера! Дай денег! Очень много. Много денег! Свадьба. Свадьба, одна неделя. Мне нужны деньги.
