— Дык, ну, дык… у него ж удостоверение имеется, право он имеет куда захочешь, того…
— Какое удостоверение? Что ты плетёшь, какое право?!
— А такое! Из органов он безопасности… государства, и звание имеется. Так что, Алла Геновна, радуйтесь, что вас не того… арест не наложили на ваши махинации.
— Какие махинации? О чём ты, Виктор? — голос Аллы чуть ослаб.
— Известно какие… всем известно: что ни капиталист — то жулик. Налоги не платит, контрабасом занимается или, того хуже, наркотой торгует. — Охранник, как близкий по духу силовикам, весьма смело предъявил обвинения.
— Витя, ну что ты, что ты? Какая контрабанда, какая наркота?! У меня турбизнес! Поездки по Европе, отдых в Крыму, Новый год в Африке… — незаметно для самой себя начала оправдываться хозяйка.
— Это вы не мне, а ответственным работникам объяснить попробуйте, почему вы каждый Новый год в Африке проводите и что ваши маршруты с наркотрафиком не пересекаются в горячих точках. Ведь после такого — как бы вам турпоездку в СИЗО не вручили! Так-то!
Следующая сцена из воспоминаний отключила настоящее полностью и погрузила Леру в счастливое прошлое, когда родители были живы и никто не знал, что время истекает.
Прохлада майской ночи пронизала город. По пустым улицам ветер гонял пыль. И Лера не укрылась от его колючих пощёчин, едва покинула белый рай машины Яновича. Вина перед мужем, словно вериги, потянула к земле её душу. Валерия вползла в дом, путаясь ногами в невидимых цепях, несмотря на то что легенда сложилась отличная — затянувшийся визит в новый офис Аллы и Костика, тему можно неделю развивать.
Но неверная жена искупит грех, ослабив тяжесть вериг плодами кулинарного искусства. Только переступив порог квартиры и сбросив туфли, Лера умчалась на кухню. Она будет до утра греметь сковородками, печь блины и взбивать сливки для десерта, поставит холодец и нарубит целый таз оливье с холодной говядиной. Но обманутого мужа дома не оказалось. Лера поняла, как только открыла холодильник, — с работы он не возвращался.
Она присела на мамин кухонный табурет, обитый подушкой, и вздохнула. Верига со звоном свалилась наземь. Сегодня никто не омрачит дом гнусным брюзжанием.
Засыпая в родительской спальне, Лера вспоминает, как сегодня обнимала осыпанную цветами сливу, которая растёт около чужого деревенского дома так близко к окну, что упирается в стекло ветками. На этот раз Лера остановит Яновича. Он, стараясь закрыть окно, без жалости ломает, до хруста мнёт гибкие руки садовой красавице, единственной сливе во дворе. А нежные, как щёчки младенца, лепестки осыпаются на скатерть, на пол, на простыню, которой укрывается Лера, дрожа от холода в чужой кровати, железной и такой высокой, что встать с неё без прыжка не получается. От холода Лера и очнулась. Шесть часов назад в незнакомом доме. Укрытая простынёй, хоть и чистой, но пропитанной чужим запахом.
В открытое окно заглянули ветки цветущей сливы, на бревенчатых стенах в простых рамках висели чёрно-белые фотографии незнакомых Лере людей, выше всех — огромный портрет Сталина, а в красном углу икона Спасителя, обрамлённая расписными рушниками. На покрытом скатертью круглом столе у окна стояли кувшин с оббитой эмалью и кружка с поломанной ручкой. Вокруг не было ни души.
Семь часов назад у Яновича на руках Лера покидала новый офис Аллы. Как пленницу, он привязал её ремнём к переднему креслу в салоне белой «Ауди».
На Леру он не смотрел и молча дёргал ключ зажигания. Рядом хлюпала носом захваченная в плен Лера. Водитель, хоть и держал руку на руле и смотрел в зеркало заднего вида, с места не трогался, никак. Глаза его краснели, а губы сжимались в одну тонкую линию. По его лицу и волосам прошлась волна злобы. Не выдержав напряжения, Валерий стукнул по панели. «Ауди» удар стерпела и зафиксировала двери в обычном режиме, а в салоне, казалось, громыхнул разряд. Громыхнул внутри Яновича. Он стиснул зубы и стал рвать на себе плащ. Первыми пострадали пуговицы, выдранные с лацкана вместе с мясом. Потом и сам плащ, содранный, как шкура со зверя, улетел под заднее сиденье. Никто и никогда больше с тех пор не видел Валерия в плаще или пальто.
Лера ойкнула. Это было ошибкой. Янович зыркнул на неё и тут же влепил пощёчину, так, что пальцы его отпечатались на побелевшей коже пленницы. Тут и понеслось. Его раскалённая злоба клокотала и проливалась на Леру, в салон, огонь ненависти и клубы гнева поднимались к потолку, застив окна.
— Ах ты дрянь, дрянь, дрянь… пьяная! От тебя разит! Ты алкоголичка, да? Да? Алкоголичка? Изображала невинность… первобытную, а сама шлюшка дешёвая! Дешёвка драная! Кривлялась на лестнице! Задницей вихляла! И часто ты пьёшь? И дня без пойла прожить не можешь? Бомжиха. — Янович резко нажал на газ и вылетел на кольцевую.
Слёзы, бегущие по избитым женским щекам, оставили его равнодушным. «Ауди» летела на запрещённой скорости, колёса её, казалось, не касались земли. Водитель не шевелился, только рявкал:
— Сейчас… отвезу тебя, пьянчужку, в неизвестном направлении и… придушу, или закопаю живьём в лесу, голыми руками.
