Лера вытерла рукавом слёзы и простонала:
— Выпусти меня… Останови!
Янович хмыкнул, лицо его налилось ехидным удовольствием.
— Ни за что! — сказал он. — Я ведь маньяк, специалист по устранению всякого рода алкашни. Я вас, нечисть пьющую, нюхом вычисляю — и тут же предаю жестокой смерти!
Лера вздохнула и закрыла глаза. Голова её завалилась на бок, а руки повисли. Кто-то с высоты кричал ей: «Лера, Лерочка, девочка любимая…» — но она не отозвалась, а всё дальше и дальше мчалась сознанием прочь от знакомого голоса куда-то в темноту, пока тот совсем не умолк.
Когда же Лера открыла глаза, первое, что она увидела, — ветки цветущей сливы в открытом окне. «Уж не в раю ли я?» — подумала она и потянула руки к нежным, как щёчки младенца, цветам. Но в раю не может быть холодно, а у неё зуб на зуб не попадал. По самый подбородок Лера закуталась в простыню, её одежды не было нигде: ни на ней, ни на стуле, ни на спинке кровати, ни на полу. Так и просидела она, ни жива ни мертва. Не было даже мысли, как выбраться отсюда без одежды, без нижнего белья и без денег. Дрожала, пока не открылась входная дверь, притёртая к порогу.
Как ни в чём не бывало в дом вошёл Янович. С банкой молока в руках. И уселся за круглый стол.
— Очнулась. Молоко будешь? Из-под коровы.
— Что?
— Молоко.
— Идиотизм какой-то… насилие! Где моя одежда? — разволновалась Лера, пытаясь приподняться на постели.
— Твоя одежда пропахла… смердит алкоголем, — сказал Янович, наливая молоко в кружку с отбитой ручкой.
— Я требую освобождения, немедленно, — сказала Лера, сглотнув слюну при виде молока.
— Хорошо, — сказал Янович. — Иди куда хочешь. Как раз ветерок поднялся. До центра — полчаса быстрой езды. До утра дотянешься на своих двоих…
Лера напрягла спину и услышала:
— Ты свободна…
Ответить она не смогла, пришлось заплакать.
Крепость Яновича рухнула с первой слезой сломленного противника. Янович припал к железной кровати и залепетал:
— Прости… я тебя обидел? Прости…
Когда поцелуи поднялись выше колен, спелёнатая пленница обмякла и рухнула, рассыпалась по матрасу, как сокрушённая башня из мокрого песка.
Победитель вскочил и запер дверь, потом окно, которое, однако, поддалось не сразу. Пришлось согнуть упрямые ветки, сломать их цветущую красоту…
Из воспоминаний Леру вернула входная дверь профессорской квартиры, которая вздрогнула и издала короткий стон. Лера вздрогнула в такт и упала на родную кровать, белую, двуспальную. Вернулся Слава. Она слепила веки: пусть думает, что жена спит, нельзя ночью беспокоить её болтовнёй о горестях своей карьеры. Кисель не гремел кастрюлями, не хлопал дверцей холодильника. «Неужели сыт?» — Лера не могла в это поверить. Он пустил воду из крана, принялся пить, потом кашлять. Опять пить. Хрюкнув, он поплёлся по кухонному коридору и, минуя ванну, плюхнулся на кровать, белую, двуспальную. Ком тошноты подкатил к горлу Леры.
Уже из положения лёжа Слава стягивает носки, галстук и рубашку и разбрасывает по углам. На самом краю постели вытянулась Валерия в струну и вскоре опять провалилась, упала на железную кровать деревенского дома, где она была счастлива четыре часа, соединяясь в бесконечности с другим человеком в единое целое.
— Давай сбежим вместе, навсегда! — шептала её вторая половина ей на ухо. — Прямо сейчас. Уедем в любую страну на карте, выбирай! Я не шучу. Только скажи «да», завтра будут новые паспорта, имена и билеты на самолёт. Никто и никогда не найдёт нас. Слышишь, никто и никогда…
А Кисель утром прятал глаза и казался милым, ни слова о Тараканине, учёном совете или о карьерном росте. Лера тоже была милой, она не спрашивала, в котором часу явился муж, улыбалась и вкалывала у плиты.
В благодарность за спокойное утро Лера с хорошо сыгранной любовью накрыла к завтраку стол: китайские тарелки, льняные салфетки, по краям вышитые гладью, вилки из серебра, кофе, сок, стопка блинов высотой сантиметров в десять и немецкая салатница, полная жареной свинины, укрытая сладкими мягкими кольцами лука.
Слава ест самозабвенно, каждая мышца на его лице вздрагивает от удовольствия, а медные завитушки на лбу подёргиваются в такт перемалывающим свинину челюстям.
— Лерка, чаму ты не яси? — спросил он на десятом блине. — Обиделась, что ль? Брось! Я встречался с нужными людьми из ИТМО.
— Что ты, за что? — пропела супруга, отхлёбнув огненного кофе. — Утром нет аппетита. И вообще, надо за фигурой следить. Ты же знаешь, я вес набираю на раз-два.
Лера сделала над собой усилие, чмокнула кофейными губами колючую щёку мужа и умчалась. Быть рядом со Славой стало невыносимо, из глубины её сознания то и дело прорывался полный ехидства голос, чужой голос, и обзывал её то «проституткой», то «дурой». Лера гнала его, отмахивалась, но тот, словно злобный шмель, уворачивался и жалил, целясь в сердце.
Пришлось смириться и терпеть боль, до самой работы, пока не исчезла по ту сторону экрана, в ненасытный стакан, глотающий геометрические фигуры. Пока не пришла опоздавшая Светка и не поставила чай, пока не зашуршал газетой Пётр Миронович.
