— Ой, Лер, не кошмарь, — кривит лицо Алла. — Не люблю. Не приехали — на то есть причина. За двадцать лет дружбы пора бы научиться доверять мне. — Она слегка краснеет и сжимает самый большой камень на нитке бус. — Лучше ответь. Почему трубу не брала? Мы даже тёте Ире звонили, но та, пока сериалы по телику не закончились, к телефону не подходила. А потом ответила. В рекламу, что ли? В окно глянула и говорит про тебя: «Спиць, мусиць. Усё добра. Бачыла яе, не хвалюйцися» (Спит, наверно. Всё хорошо. Видела её, не волнуйтесь) — и опять к телевизору.
— Тёть Лер, маме вчера плохо было, тошнило, бе… — вклинилась в разговор выпускница лицея, которой старшие перепоручили ответственность за кошёлки со снедью.
— Оль, не надо! — вспыхнула Алла. — Беги на воздух, мы с тёть Лерой щас выходим… и… цветы из багажника достань.
Больше всего на свете Алла ценила время. Она хваталась за каждую минуту и проживала её так, словно в груди тикал заводной механизм, который не давал покоя даже в свободные от работы дни. Пешую колонну, которая двинулась на кладбище, возглавила она, с тем чтобы никто ни терял драгоценных минут, увязая в дорожном песке и плавая в воде пустословия. Но к середине пути спешившиеся перегруппировались — передний фланг заняла стайка молодых людей в наушниках. Они замуровали уши крохотными подушечками, без которых чувствовать себя прилично одетым невозможно, а если друзья и переговаривались, то трендовую затычку доставали только из одного уха. А замкнули колонну статная командирша и её сутулая подружка, которая еле волочит ноги, обутые в стоптанные кроссовки, такие старые, что командирша губы кривила, кривила и выдала-таки:
— Вот скажи, Дятловская, куда мы идём?
Лера разлепляет припухшие веки и смотрит на подругу.
— Да-да, и не смотри на меня так. Я тебе на Восьмое марта какие мокасины подарила! И для чего?
— Спасибо, Аллочка, я тебе благодарна… Но о чём речь-то?
— Речь о чём? Овцой прикидываешься? Что ты на ноги нацепила? Тапки бомжа?
— А… — протянула Лера, отмахиваясь. — Ну, ерунда какая. Ал, правда… не заморачивайся.
— Это ты заморачиваешься. Депрессуешь. Опускаешься опять. Тюленишь на диване, — хмыкает Алла и смотрит на подругу так, что той ужасно хочется зарыть голову в дорожный песок. — Всю жизнь тебя на светлую сторону вытягиваю, на своём горбу. Сил уже нет. Тошно смотреть, как ты загоняешься. Мы к святому месту идём, к родителям твоим. Самое время о вечности думать, о жизни скоропреходящей. А ты? По Яновичу сохнешь. И всё. И ничего не хочется тебе, даже… мокасины надеть.
Щёки Леры порозовели. Она опять щурится и переводит взгляд на обочину. Деревья отступают в лес, в глубину, недоступную солнцу, и зовут в свои угодья известную им хозяйку одинокого дома на краю села. И Лера слышит зов. Она сбегает, оставив подругу и сына, чтобы ещё раз пережить священную историю, приключившуюся с ней и Валерочкой точно в таком же дремучем лесу, на другом краю света, в другом десятилетии.
Давняя история началась с того, что в самом начале рабочего дня Валерочка орал в телефонную трубку в своей же приёмной, тогда ещё не стеклянной, а самой обычной: с холодильником и секретаршей, водившей пальцем по экрану девятнадцатидюймового толстозадого монитора. Со стороны казалось, что наглый абонент вывел из себя директора крупнейшего в республике металлургического бизнеса, что директор орёт на бесконечном выдохе, но, если присмотреться, картина представлялась другой.
На лбу директора, около виска, проступили синие жилки, уши покраснели, но глаза были спокойные. В них застыли льдинки, они следят за новой секретаршей, отставной госслужащей, которая вращалась во втором из родственных кругов Родионыча. Это была женщина громоздкого телосложения, с простым курносым лицом, раскрашенным всеми известными видами косметики, от блёсток на веках до маскирующего карандаша.
А название сей картины было хоть и длинное, но обоснованное: «Янович заряжает секретаршу правильными ответами для желающих встретиться с ним в ближайшие дни». Ни у кого из сотрудников или визитёров и сомнения не должно было возникнуть, что отсутствующий директор занимается не делами «Икара», а своей личной жизнью, которая так или иначе переплетена с работой. Курносой секретарше он отвёл главную роль. Каждого, кто к ней обратится, надо было заверить в том, что директор перегружен, максимально перегружен, и отбыл вершить дела великие, жертвуя даже часами ночного сна.
Для особенно любопытных, которые норовят угостить его секретаршу кофе или подарить конфет, он тоже припас заготовку, которую внушал трудно расшевеливаемому мозгу бывшей госслужащей: «Директор был вне себя, орал, волновался и чуть с досады не разбил трубку. Произошло что-то ужасное. Надо молиться, чтобы у него получилось…»
