Гацко заметили не сразу. Он, как мокрый воробышек, сидел под дверью и не чирикал. Только покрасневшие уши выдавали в нём гнев, который после совещания он гонял по своей кровеносной системе.
— Ты куда, Валерик? Опять уходишь? Погодь, — чирикнул воробышек и слетел со стула.
Елена Юрьевна приготовилась стукнуть его портфелем прямо по заросшей лысине, но Янович нежно остановил её, обняв за плечи.
— Да, ухожу, понимаешь, спешу, у меня семейные страсти разгорелись, ну ты же в курсе, Миша у вас ночевал. Что объяснять. Всё плохо, детей забросил, надо спешить замаливать грехи. Сейчас приказ подписываю о твоём и.о. — и погнал, — сказал Янович с теплотой к другу и кивком указал главной женщине на выход. Елена Юрьевна отличалась тем, что понимала своего босса по глазам.
Она читала мысли, видела причины и зрела в корень сразу, не напрягая извилины. На работе она слыла экстрасенсом, некоторые замечали, что от её нечаянного взгляда подкашиваются ноги и падают из рук предметы, будь то чашка или степлер. Она вполне могла выдать себя за ведунью или мага или стать великой учёной, если бы получала удовольствие от взращивания тщеславия. Но она должна была любить и жертвовать, отдавать себя кому-то целиком, до последней капли: мужу, дочери, работе, старикам из приюта, который спонсировал «Икар», бездомным котятам и пострадавшим из телевизора. На счета с просьбой о помощи, которые попадали ей на глаза, мгновенно падали деньги из благотворительного фонда «Икара», который она же и организовала в первый год работы.
И сегодня сердце главной женщины уловило сигнал SOS, который отстукивало сердце любимого директора. Она откликнулась, потому что по-другому не могла, потому что она была такой.
Елена Юрьевна, конечно, послушалась его и вышла из приёмной, но остановилась по ту сторону стеклянной двери и ждала, когда же появится директор, чтобы проводить его до машины и сказать ещё что-то важное, напутственное и заглянуть в его глаза.
— Я отказаться хочу! У меня тоже проблемы семейные, — чирикнул воробышек и превратился в хищного зверька с обиженным взглядом. Хохолок над лысиной по-петушиному приподнялся, ноздри побелели. Если бы Янович понимал язык дикой природы, то устрашился бы наверняка, но он улыбался и открывал входную дверь своего кабинета, пренебрегая угрозой распалившегося самца. Директор ногой отправил пузатый портфель в открытую дверь и одним движением руки туда же запихнул Саньку. Директорская улыбка запечатлелась в стеклянных стенах приёмной и многократно отразилась в прозрачности офиса. Ни одному сотруднику в голову не пришло, что он покушается на жизнь своего зама, тем более поступили две новые темы для обсуждения: новый джип шефа с бумажными номерами и бегство Александра Ильича.
— Что у тебя? — сквозь зубы сказал Янович, захлопывая дверь.
Санька напряг шею и выдал:
— Как что? Жить негде! Вкалываю десять лет, до сих пор крыши над головой нет. Себя-то ты не обидел: джип, хата новая… И всё за моей спиной. Всё! Ипатов уволился — мне опять ни слова. Что происходит? Ты директор — я требую ответа!
Валерий вздохнул:
— Ага, ответа, значит? Хорошо. Позвольте донести да вашего сведения, Алексан Митрич, что Ипатов со своей супругой открывают бизнес. Почему он вам не доложил — сам спросишь. А я в больницу за город намереваюсь, к вашей родственнице… вы ничего против не имеете, господин Гацко, единственный и неповторимый?
Сашка дёрнул хохолком и сжал губы:
— Разговор не закончен.
— Ах, да-да, простите, — поморщился Янович и, кашлянув, обрушился на Саньку: — От обязанностей своих не откосишь. Ясно тебе? Это приказ твоего директора, который в отпуске, с прошлой недели. Иди — и руководи! Не хочешь — клади заявление. Выйду из отпуска — рассмотрю. Ты по контракту два года обязан… в поте лица. — Глаза Яновича сжигали нежный хохолок Саньки и его лысинку. — И третье: у тебя не крыши над головой, у тебя головы нет! К сыну вернись, может, тогда обретёшь мозг. У твоей семьи новая квартира есть, новоселье — со дня на день. С мебелью порешаем и… Позвони маме, она тебе с подробностями изложит. И наконец, самое главное, запомни, — Янович стал белее белого. Саньке даже показалось, что его друг вытянулся под потолок, как джин из бутылки, и огнём дышит, — родственница моей жены не получит от меня ничего, никогда, кроме погребального венка. Можешь ей дословно передать. И пол твоей зарплаты, ты и десяти процентов не отрабатываешь, в эквиваленте пятисот вражеских единиц, предприятие перечисляет Любе и твоему сыну каждый месяц. И всё потому, что её муж и отец её ребёнка месяцами не объявляется, сына не воспитывает даже по телефону и мать свою не проведывает. И всё потому, что драмы у него семейные. Ещё аргументов подсыпать?
Валера сгрёб обмякшего Саньку и выволок за грудки в приёмную.
— Подписывай! — рявкнул Янович и стряхнул Гацко на стол секретарши. Та подскочила и взвизгнула. Пока Санька полулёжа наскрёбывал автограф в пустом уголке приказа, Валера без шума, как питбуль, вцепился в свою секретаршу:
