Из узких сеней они попали в тёмную и пустую комнату, в которой, когда глаза привыкли, Якса заметил на стене большой крест и несколько светящихся образов, увешанных веночками.
Комната выглядела почти как монастырская келья, грустно, холодно, по-могильному.
– Куда мы пришли? – спросил он.
– К моей вдовушке, – отпарировал тихо Никош. – Подожди минуту и она покажется, но помилуй, не позволяй себе, так как это женщина набожная. Я знал её мужа, поэтому меня принимает.
Никош закашлял, глядя на дверь алькова, из которого, робко ступая, вышла женщина, вся одетая в чёрное, с опущенными глазами, сложив руки, боязливо и скромно направляясь к гостям.
У неё, ещё молодой и красивой, с фиглярным взглядом, которого не могла изменить, были как бы стиснуты принуждением уста, и из всей её фигурки, вдохновлённой набожностью, явно било ложью.
Перед чужим хотела показаться непомерно достойной и серьёзной женщиной, хотя ей это много стоило.
Никош доверчиво приблизился к ней, от чего, испуганная, она начала отступать и сердиться, только когда он ей что-то шепнул, она поклонилась издалека прибывшему, приодевшись холодом ещё более лживым… Яшко смотрел и улыбался.
– Ничего! – сказал он сквозь зубы.
Вдовушка исчезла, а старая баба пришла со жбаном и закуской, и с тремя кубками.
Проголодавшиеся приятели сели и уже собирались приступить к трапезе, когда вернулась вдова. Яшко принял её весёлой и грубой шуткой, которая немного её всполошила, но не отогнала от гостей. Позволила налить ей кубок, выпила за гостей, посмотрела украдкой на Яшка, достаточно мило, потом, покрутившись ещё, словно ей не очень хотелось уходить, перед уходом пару раз бросив взгляд на Яшка, исчезла в алькове, который излишне с большой заботой заперла изнутри.
Начали пить, чокаясь кубками.
– Вдовушка ничего! Гм! – сказал Яшко. – А ты тот ещё мошенник!
– Что ты думаешь! – огрызнулся Никош. – Женщина только из костёла в костёл ходит… набожная!! Что ты думаешь?..
Оба рассмеялись.
– Но не о том мне с тобой нужно поговорить, – отозвался Яшко. – Будь мне другом и говори правду. Какой у вас ветер веет к Кракову? Лешек у нас достаточно, с ним покончить бы нужно…
– Да? Уже? – спросил Никош.
– Разве не время? – отпарировал Яшко. – Одонич со Святополком начали… Конрад ему в подкрепление не придёт.
Ну, а вы?
– Князь Генрих уже не пойдёт теперь никуда, пожалуй, только в костёл, – промолвил Никош. – Кто же знает? Если бы Лешека не стало?.. А пока он жив, нет, нет! Держит слово!
Набожный пан, княгиня бы ему нарушить его не дала, а он ей во всём послушен.
– Так у вас? – пробубнил Якса. – Это плохо… А молодой?
– Двое молодых друг с другом грызутся… а ещё всей силы в руках не имеют. Они великорядцы, а отец – глава. Без отца и матери не сделают ничего.
Яшко задумался.
– Ну, нам от вас ничего… – сказал он.
– Кому нам? – вставил Никош.
– Тем, что от Лешека хотят отделаться, – начал Яшко.
– Не пройдёт это легко, – сказал толстый. – Сидит он крепко, паны епископы все за него, вы не справитесь с ним…
– Это увидим, – отозвался Яшко. – Я ещё ничего не знаю, кроме того, что Лешека нужно свергнуть. Не сломить его силой, а в чём же суть?
Никош пил, как-то не очень был рад разговору.
– Ежели ты с этим сюда приехал, – сказал он, – нечего долго гостить. Не сделаешь ничего… Возвращайся назад.
– Разве я к вам приехал? – ответил Якса. – Я теперь вольный человек, еду и вынюхиваю, сегодня – здесь, завтра – в другом месте. Кто знает, куда поеду. Нет у князя Генриха разума, трудно ему его дать. Если хотел бы, имел бы Краков, имел бы Сандомир, все его земли, в Силезии был бы паном, потому что Тонконого и Одонича выгнал бы, а от Конрада отделался. Когда ему этого не хочется, пусть в хоре поёт. Возьмёт у него это Конрад из-под носа… а с Конрадом иное дело, чем с Лешеком, он и до Силезии достигнет…
Никош, выпивая, смотрел на говорившего, сопел и усы вытирал.
– Что мне до этих дел, – сказал он, – я рад, когда кони не подыхают, замковое пиво не кислое, а вдовушка милостивая… панские хлопоты – не моё дело… а ты слушай, Яшко, ты однажды сорвался, тебе ещё хочется?
– Верно, верно! Мне хочется и очень хочется, – начал горячо Якса, – но ты кое-чего не знаешь. От рыцарского пояса меня отстранили, как собаку, меня выбросили – родной отец не смел признать меня. Ты думаешь, что, напившись этого уксуса с желчью, можно лечь спать и забыть; это не человек – но баба… Желание отомстить мне печёнку пожирает, и будет месть у меня… будет – или напрасно сам погибну…
Никош поглядел в пустой кубок, налил себе и сказал равнодушно:
– Ну что? Неплохо? Пей!
Якса выстрелил в него презрительным взглядом.
– Эх ты! – и сплюнул.
– У неё, – отозвался конюший, – у неё, у этой моей вдовушки, это особенная вещь, у неё всегда всё хорошее. Во всём городе пивко кислое, у неё как масло (он поласкал себя по груди), везде будет хлеб горький, у неё – наесться нельзя.
Даже воды нигде нет такой, как тут. И она сама! Э! Другой такой на свете поискать…
