Звали его Голубок. Сначала он отказывался от навязанных гостей, потом, зметив, что были из Кракова, принял их достаточно любезно. Ничего от него также, кроме крыши для себя и коня, не требовали, потому что послам, прибывшим на двор князя, овёс для коня, еду и напитки доставляли из замка.
Голубок, человек с низким лбом, обросший чёрными волосами, коренастый, не слишком приятного облика, глядящий исподлобья, хотя на первый взгляд не мог к себе привлечь, человек был неплохой, только расстроенный неудачами и кислый. Когда люди занимались размещением в постоялом дворе, он пришёл приветствовать Мшщуя. Поглядели друг на друга и оба оказались как бы одной мысли и настроя.
– Что же вы здесь, ваша милость, у нас делаете? – отозвался Голубок. – Мы тут уже, кроме родственников, не много, мало кого из Кракова видим, хотя туда нас сердце тянет.
– Я прибыл с письмами, – ответил Мшщуй. – Что удивительного, что нас сюда мало приезжает, когда у вас человеческим языком и разговаривать трудно. Тарабарщиной меня приветствовали в воротах, хотели по-немецки принять, и куда не повернусь, эту речь слышу.
– Потому что её тут с каждым днём больше, – сказал Голубок со вздохом, – а нас, старых, тут всё меньше. Как мы все вымрем, не станет ни языка, ни памяти. Немцы всё наследуют.
Говоря, он боязливо огляделся, и погладил голову.
– Тяжкая же у вас здесь жизнь! – вздохнул Мшщуй.
– Только Богу ведомо, какая, – буркнул Голубок. – Началось это уже с очень давнего времени, а теперь так выросло, что и надежды нет, что переменится! Мало того, что во Вроцлаве около двора немцы наверху, но садятся кучами на пустых землях, и не слушают никого. Имеют своё право…
– А князь? – спросил Мшщуй.
– Князь также ради жены должен быть немцем, хоть друг с другом теперь не живут, – сказал Голубок, – ради ксендзев из Германии и для двора, потому что он весь такой же…
– Наших тут много? – проговорил посол.
– С каждым днём меньше, не удивительно, – продолжал дальше Голубок, – потому что на эту мелочь упали все тяготы, десятины от костёлов, повинности, подводы, нараз, погонь!
Кто сосчитает? Немца о том не спрашивай и не трогай, потому что он пришёл сюда, чтобы есть и собирать, и никому ничего не должен.
– Беда! – проговорил Мшщуй.
– Я уж выезжать хотел, – добавил хозяин, – только домик меня приковывает. Тут дед и отец жили и умерли, хотелось бы кости сложить при их могилах.
Голубок вытер слёзы.
– А молодые князья? – спросил Мшщуй.
– Старший Генрих, любимец отца, ещё немного наших имеет около себя, льнут к нему, другой, любимец матери, с немцами держится, – говорил хозяин, – Генрих, по-видимому, не справится и должен будет также онемечитья.
– А потом и вся земля их! – сказал Мшщуй.
– Вся земля! – вздохнул Голубок.
– Завоюют без оружия и без крови, – прибавил Валигура, – женщины, которых брали для князей из Германии, словно их у нас или на Руси не было, – женщины нас завоевали. За каждой шёл священник, слуга, челядь, быстро множились – и каждый немец у нас – это пан. Из каких-то оруженосцев в могущественных вырастали.
Голубок, раз напав на этот предмет, не так быстро завершил, хотел сбросить с сердца то, что давно на нём накопилось. Говорил он долго, а Валигура охотно слушал. Что же при этом значило дело Лешека или Конрада, когда тут целые земли потихоньку переходили под господство племени, которое влезло, осело и присвоило их себе?
Лицо Валигуры покрылось ночью и мраком; напившись этой горечи, он попрощался с хозяином и лёг, уже почти равнодушный к тому, что с ним там могло случиться. Худшего уже не ожидал.
На следующее утро, когда он и люди готовы были идти в замок, прибыл охмистр князя Генриха, Перегрин из Вайссенбурга, которого тот очень любил, и имел полное доверие.
То был немец, рыцарь по призванию, человек спокойный, несмотря на это, как каждый муж храброго ума, мягкий на вид и очень важный… Тот уже был долгое время на силезском дворе и выучил местный язык, так что мог на нём разговаривать. Мшщуй же имел сильное решение не понимать немцев и вынудить, чтобы разговаривали с ним на его языке…
Видно, для приёма посла, Перегрин приоделся достаточно богато и красиво, на шее имел цепочку, меч у пояса, а шлем за ним нёс оруженосец. Почти такой же сильный и рослый, как Валигура, он не уступал ему красивой фигурой и благородным её выражением. Из тех немцев, что пребывали на дворе Генриха, более сносного было поистине трудно найти.
Мшщуй, хоть не знал его с лица, слышал о нём много, потому что это был неотступный слуга или, скорее, приятель князя Генриха. Невзирая на рыцарскую фигуру Перегрина, на нём отразился характер силезского двора. Маленький крестик выглядывал из-под его цепочки, одежда была тёмного цвета, каким-то кроем напоминающим монашескую.
Вчерашние урядники, должно быть, рассказали ему, что Мшщуй немецкой речи понимать не хотел; поэтому Перегрин к нему приблизился, приветствуя его от имени князя ломаным, но польским языком.
