Яшко покраснел и подскочил к нему.
– Разве ты не знаешь, как было, – воскликнул он, – мы не из трусости разбежались – мы хотели избавиться от Одроважей, потому что их у нас было чересчур много, и мы дали их в добычу…
– Люди это знают, – прервал Громаза, – только этим незачем хвалиться. Поэтому, если вы хотите завербоваться, лучше другое имя возьмите.
– И я так же уже думал, – подтвердил Якса, – нехорошо мне с этим, если бы обо мне говорили…
Помолчали немного.
– С кем тут говорить? – спросил Яшко.
– Я ничего не знаю, – отозвался Громаза. – Мне видится, что те немцы, что сюда прибыли, будут сами хозяйничать и командовать, потому что некому…
Яшко допил мёд и встал с лавки.
– Пойду их пощупаю, – сказал он, – а что приобрету, с тем приду к тебе. Ты на пруссаков не пойдёшь?
Громаза покачал головой и показал на толстое брюхо.
– Пусть каждый своё стережёт – на волков, на медведей, на лис я всегда готов, а что мне до этих безбожных пруссаков? Шкуру с них не содрать и выделанная мало бы на что сгодилась… с собаками на них нехорошо идти, а я иного войска не имею, кроме четвероногих.
Яшко вышел. Он снова должен был пробираться через людей, прежде чем попал в усадьбу, в которой гостили немцы, но там их не было, пошли к княгине Агате, которая должна была их принимать. Встретив во дворе запоздавшего Оттона фон Саледена и обменявшись с ним несколькими словами, Яшко пошёл за ним в комнату.
Там уже стоял Конрад в полных доспехах, в плаще, со шлемом в руках, ожидая княгиню… Низкая, тёмная комната была занавешена шторами, достаточно украшена, но в ней было душно и нечисто. На шторах, кожах и доспехах осела пыль, с лавок спадали ковры и подушки, был какой-то беспорядок и пренебрежение. Рядом с очень дорогими тканями висели жалкие и старые.
Княгини Агаты там ещё не было, а худой, бледный, с косым взглядом, но быстрыми глазами, до избытка улыбающийся рыцарям, стоял муж в духовном облачении.
На шее у него был крест, а на пальце перстень, который только прелатам можно было носить. Под плащиком также виднелся белый стихарь, потому что нарядился для приёма монахов. Лицо неприятное, отдающее хитростью, подвижное и меняющееся, принимало то выражение великой покорности, то какого-то самолюбивого равнодушия. Хотя немного подальше стоял имеющий право занимать тут первое место епископ Ян Гоздава, старец, уже согбенный возрастом, этот прелат заменял его и княгиню и, казалось, заменяет хозяина.
Был это славный, тогда ещё любимец князя, ксендз Ян Чапла, учитель сыновей князя Конрада, советник его и правая рука, которому общественный голос приписывал грустный, незаслуженный конец мужественного Кристина Воеводы… того Конрад дал бросить в тюрьму, ослепить и, наконец, убить.
Было это первое громкое жестокое деяние, которым молодой пан запятнал своё правление. Говорили потихоньку, что ксендз Чапла, завидуя влиянию Воеводы и сам желая иметь приоритет на дворе, был в этом деле провокатором и советником.
Епископ разглядывал крестоносцев, их рыцарские фигуры и незнакомые одежды – и стоял в стороне, опираясь на клирика, который его сопровождал. Помимо него, присутствовал каштелян Плоцкий Вит из Хотла, человек уже немолодой, крепкий ещё, но несмелый и неразговорчивый. Он то гладил голову, то поправлял бороду.
Было и много других урядников двора и несколько капелланов и каморников, кои хотели посмотреть на крестоносцев.
Яшко легко мог скрыться в этом сборище, и встал за немцами, не вылезая вперёд.
Им пришлось ждать добрый отрезок времени, прежде чем княгиня, которая на приём этих гостей нарядилась со всей восточной роскошью, к какой привыкла на Руси, вошла со своим двором и старшими детьми. Яшко её никогда не видел.
Она показалась ему очень важной, но в её лице женской доброты, мягкости и скромности он вовсе не заметил. Немного уставшая, не слишком уже цветущая, хотя полная и сильно сложенная, княгиня Агата в устах и глазах имела выражение холодное и суровое. Когда молчала, губы её сжимались, а брови стягивались и на лбу выступали грозные складки.
Княгиня вышла в тяжёлом шёлковом платье, вся увешенная цепочками, руки были покрыты кольцами, голова украшена повязкой, инкрустированной камнями. Даже пояс её и обувь светились от золота и камней.
Она выступила с гордостью, приветствуя рыцарей, а так как по-немецки говорила мало, ксендз Чапля говорил за неё, выражая радость от их прибытия и в то же время грусть, что не застали пана и оказались тут именно в такой час, когда нападение пруссов не позволяло принять их так, как хотели бы.
Конрад фон Ландсберг, который, казалось, пренебрегал этими дикарями и хотел вести себя по-рыцарски, отвечал схоластику тем, что в лучшие минуты прибыть не могли и рады будут помочь дать отпор язычникам.
Вмешался Вит из Хотла, давая знать, что всадники были в довольно значительном количестве и, по своему обыкновению, опустошили уже часть страны. На обременённых добычей казалось возможным неожиданно напасть и разгромить.
