Стоящая за ней монахиня, сопровождающая её, сестра в Боге и слуга, Домна, глядела со сложенными на груди руками на то, что её здесь окружало, с таким же или ещё более страшным холодом… и презрением.
Но ни фигура, ни взгляд той другой не производили того впечатления, которое испытывал каждый, глядя на княгиню.
Домна была обычной женщиной, склонённой к монастырскому послушанию, тот дух, который сиял из княгини Ядвиги, не жил в ней.
Разговор с князем Генрихом был коротким, жена специально ему затянуться не дала. По очереди подходили и приближались к ней духовные лица, одни – с просьбами, другие – с благодарностью.
Неизвестно, кто уведомил княгиню, что сестра Анна с Бьянкой были спасены от разбойников. Пробежав по избе глазами тем же вещим взором, каким глядела на Бьянку, она попала на Мшщуя и угадала его. Она издалека наклонила немного голову, здороваясь, что снова проняло Валигуру тревогой, и, обращаясь к мужу, сказала ему, что было бы справедливо, постараться благородного рыцаря вознаградить.
Князь Генрих, казалось, ни о чём не знает, услышал это, удивлённый, но, всегда послушный, склонил только голову в знак того, что приказ исполнит. Валигура был так смешан, что не слышал ничего.
Затем Перегрин напомнил князю о после епископа Иво, который ждал аудиенции. Но княгиня как раз выходила на молитву в часовню, и муж проводил её до порога. Только вернувшись, он позвал к себе Мшщуя.
Ему, должно быть, охмистр объявил, что посол немецкого языка не знал, потому что к приближающемуся князь с трудом обратился очень ломаным уже польским, который давался ему с великим трудом. Вести с ним разговор среди окружающих его незнакомых людей Мшщуй не мог. Поэтому, поклонившись, потребовал минуту для разговор наедине. Князь Генрих как-то неохотно согласился на это, и, подумав, повернул к другим дверям, ведя за собой Валигуру. Пройдя подсени, князь привёл его в спальню.
Тут снова Мшщуй должен был удивляться той жизни, какую вёл муж набожной Ядвиги. Небольшая комната, с жёстким ложем, с образами святых на стенах, с аналоем, над которым висела дисциплина, оканчивающаяся острыми шипами, с холодным и не покрытым ничем полом, без огня, лишённая всяких украшений и рыцарского инвентаря, едва казалась входившему подходящей для князя. Но этот князь был уже анахорет.
Был им, и, однако, минутами среди беседы, казалось, точно прошлый человек побеждал кающегося. Набожность эту он сносил, работал над ней, но она не выходила из глубин души.
Чувствовалось, что она его угнетала.
Мшщуй отдал ему письмо епископа, Генрих поглядел на него немного и отложил в сторону.
– Говорите мне устно, что имеете ко мне, – отозвался он, – а сперва о благочестивом вашем пастыре, да благословит его Бог.
– Иво посылает вашей милости привет и благословение, – сказал Мшщуй. – Мы получили плохие новости от Святополка и Одонича. Первый из них не выплачивает налоги и нарушает послушание, другой тревожит Тонконогого и нашему пану угрожает. Обоих нужно наказать и окончить эту войну. Лешек рассчитывает на вашу милость и взывает к братской вашей помощи.
Генрих задумался.
– Как это? Война? Чего хотите? Подкреплений? – спросил он хмуро.
– Епископ Иво надеется её избежать, – ответствовал Мшщуй, – найдутся, может, средства для укращения наглости без оружия, но на это нужно, чтобы мы были уверены, что союзники нас не оставят, что ваша милость будете не против нас, но с нами.
Князь быстро посмотрел.
– Лешек должен знать, – сказал он, – что я ему поклялся в братстве, а что я сказал, призывая в свидетельство Бога, единого в святой Троице, то свято сдержу.
– Этого мы и ожидали от набожного пана, – отпарировал Мшщуй. – Поэтому мы хотели только объявить, что на Лешека устраиваются заговоры; как бы они и здесь кого-нибудь не решились втянуть. Яксы от ненависти к епископу, из-за того, чтобы отомстить ему, все объединяются…
– Что же могут Яксы? – спросил князь Генрих. – Их горсть…
– Святополк у них глава, – добавил Валигура.
– Одонич хуже него, – произнёс князь. – В нём та отцовская кровь, что некогда против собственного родителя поднялась. Тонконогий ему не ровня, потому что мягкий и добрый… а Одонич гадкий и изменчивый…
Говоря это, князь Генрих опёрся о стол от усталости, повёл взором.
– На письмо епископа, – сказал он, – ответит мой канцелярист. Задержитесь и отдохните… милым мне гостем будете.
Затем князь припомнил о спасённой женщине и надлежащую награду.
– За ваше мужество я обязан вам хоть благодарственной памяткой, – отозвался он, – потому что вы спасли милую моей жене сироту.
– Милостивый пане, – живо начал Мшщуй, – это рыцарское дело, за которое ничего не надлежит. Я за любового достал бы меч.
Князь Генрих ударил его по плечу и улыбнулся.
– Из вас настоящий старый солдат, – сказал он. – Раньше и я радовался рыцарскому ремеслу, сейчас иной век, мысли иные. Всё это суета… господство, приказы, разборки и войны, когда во славу Божию не служат!
Он взмахнул рукой в воздухе.
– От этой святой женщины на нас повеял Дух Божий, упала с глаз облочка – мы прозрели… да будет благословенно Имя Господне!
