– А у вас от того плохо, – добавил Конрад, – что приказывают все и никто не слушает. Один епископ там пан и его клехи… Я с ксендзем в костёле живу согласно, но чтобы тот нос совал, куда не следует, – этого не дам!
Это признание вырвалось у князя будто невольно, затем прикусил язык и замолчал.
– Хотите ехать к младшему Владиславу и Святополку? – спросил он.
– Да, милостивый пане…
– Значит, они не в согласии с вашим паном?
На этот вопрос Яшка не отвечал, молчание за него говорило. Конрад его понял.
– Я в их споры вмешиваться не думаю, – прибавил он после паузы, – в моём доме достаточно беды. Но с помощью рыцарей, которые мужественны и имеют добрую броню, и приведут мне лучших своих людей со всей Германии, всё-таки справлюсь. Сидеть буду с ними, как за стеной.
Яшко головой подтвердил.
Князь задумался немного и повторил конкретно:
– Я в те споры Святополка с Лешеком не буду вмешиваться. Святополк мне на Поморье нужнее.
Якса понял – то, что слышал, он мог повторить, а улыбкой и движением рук рьяно поддакивал. Разговор, может, протянулся бы ещё и стал бы ещё более откровенным, если бы князь, который стоял на валах, что-то не заметил в отдалении. Тут же он весь повернулся к кортежу, который как раз въезжал в ворота.
На небольшом коне, косматом, сильном, покрытым сукном, показался седой мужчина с достаточно длинными волосами и бородой, с лицом, покрасневшим от усталости и поспешности.
По одежде можно было угадать человека духовного звания, хоть не совсем настоящего, потому что и крест имел на груди, и на пальце тот огромный тяжёлый перстень, какой носили епископы. С плеч у него спускался плащ, подшитый куницами, красно-фиолетового цвета. С ним ехало двое ксендзев, одетых в чёрное, один белый монах и кортеж, совсем не похожий на тогдашние.
Он состоял из крепких людей небольшого роста, имеющих довольно дикий вид, в заострённых шапках, с деревянными брусками, вставленными за пояс, с обнажённой грудью, ногами, оплетёнными кожей, с палками на спине, топорами у сёдел.
С обеих сторон старца, словно на страже, на маленьких крепких конях, так же одетых, но богаче, с более высоким колпаками на головах, следовали также два старых, бородатых и гордо смотрящих мужчины. Только сзади тянулось несколько всадников, вооружённых лучше. Один из ксендзев вёз в руках большую книгу с замочками, другой имел перед собой шёлковый мешок, отмеченный красным крестом.
Князь, увидев прибывших, поспешил сам на приём. Но не видно в нём было той покорности и раболепия, какие Лешек показывал духовенству. Конрад везде и всегда чувствовал себя паном… Прежде чем он подошёл, епископу уже помогли слезть с коня, ксендз Чапла вышел с другой стороны, чтобы оказать ему приём.
Был это епископ и миссионер Пруссии Кристиан, тот ревностный капеллан, которому эта земля, может, была обязана первыми прорастающими зёрнами христианства. Его предшественники могли только умереть за веру, он тратил силы на то, чтобы она тут жила и процветала.
Но речь для него не шла ни о чём больше, только об одной славе Божьей, не было даже речи, чтобы приобрести заслугу, готов был удалиться, уступить, помогать, лишь бы «сыновей Ваала», как он назвал пруссаков в своей книге, которую о них написал (Liber filiorum Belial), притянуть в лоно церкви.
Это по его совету, после того как братья Добжинские были унчтожены, Конрад позвал крестоносцев, а, узнав, какой их тут постиг жребий при вступлении, набожный и полный пыла епископ прибыл, чтобы выразить своё горе – и стараться поднять мужество рыцарей.
Едва сошедши с коня, очень неспокойный, епископ начал спрашивать не о князе, но о раненых, не думал о приветствии пана, и велел отвести его к ложу братьев госпиталя Святой Марии. С первых слов издалека глядящий Яшко узнал в нём мужа, каких под духовной одеждой мало найдётся: оживлённого духом, воспламенённым до страсти.
– Где они? Живы? Будут ли жить? Проводите меня к ним? – кричал он, торопя ксендза Чаплу, который стоял довольно холодный.
Затем подошёл и князь Конрад, поклонился епископу, который его быстро благословил, пробормотал только что-то и выкрикнул:
– Нужно было, чтобы они на первом шагу столкнулись с этим несчастьем!
– Отец Кристиан, – прервал Конрад, – мне кажется, что никакого несчастья нет. Княгиня их неосторожно отправила, их двоих и несколько десятков кнехтов в этот муравейник. Со славой сражались, победить не могли, а пруссов проучили, так что нескоро придут на этот праздник! А что касатся их самих… жить будут и мужества не потеряют.
Епископ воздел руку к небу… Шли ко двору. Конрад, пользуясь расположением Кристиана, доложил сразу:
– Речь идёт о том, чтобы магистр ордена, видя, что тут дело трудное, не поставил нам слишком тяжёлых условий.
Кристиан остановился.
– Лишь бы край завоевали и обратили, нет настолько тяжёлых, которые бы мы не приняли, – проговорил он горячо. – Не знаю, что вы решите, но то, что вы мне по вашей милости дали и дозволили: земли, десятины, права, собственность – я им отдаю всё! Всё! Не исключая ничего! Пусть берут что хотят! Нельзя слишком дорого оплатить спасение душ.
