Конрад улыбнулся и посмотрел на епископа.
– Но много ли там после них останется душ в теле, не знаю, – сказал он с весёлой насмешкой. – Брат Конрад говорит, что начнут с повешения, а кончат обезглавливанием.
Это убеждение того, что не обращать нужно, а истреблять.
Епископ погладил бороду и вздохнул.
– Сыновья Ваала! – пробурчал он. – Сыновья Ваала!
Племя, закосневшее в своём идолопоклонстве… Ежели не увидит света, пусть идёт в вечную тьму!
Предложение, какое в великом пылу вырвалась из уст епископа Кристиана, казалось, очень приятно звучит в ушах Конрада. Уменьшало оно, может, то, что он со своей стороны хотел дать ордену.
– Если у вас есть это благочестивое желание сделать для ордена такой значительный подарок, – подхватил князь, – объявите им это сейчас… чтобы добавить охоты. Когда увидят, что их орден может занять земли между Вислой, Оссой и Дрвенцей, они приобретут мужество и рвение.
Епископ так спешил к ложу раненых, что, не отвечая даже князю, как жаждущий к воде, насколько мог, уставший, удвоил шаги… Прежде чем ему открыли дверь, он сам поднял руку к ней, так ему нетерпелось.
В довольно обширной комнате, в которую он входил, на высоко устланных кроватях, покрытых шубами и окровавленным тряпьём, лежали два рыцаря. Из них Конрад, уже восстановивший больше сил, наполовину сидел, оперевшись на изголовье; его бледное, мрачное лицо отличалось выражением гордости и серьёзности. Оттон дремал и, только услышав входящих, немного поднял перевязанную голову, которая сразу, бессильная, упала.
Епископ входил с воздетыми руками, настоящий капеллан, забывающий обо всём на свете ради дела Христа. Вид этих людей в душе сопровождал его всю дорогу – глядел на них и плакал по дороге; теперь, увидев Конрада фон Ландсберг, он начал плакать почти от радости.
– Будьте здоровы, Христовы рыцари, – воскликнул он, – которые кровью своей дали свидетельство истине; пусть всемогущий Бог бальзамом милости своей исцелит ваши раны.
Я, убогий пастырь той земли, которую вы должны завоевать Спасителю, пришёл поцеловать ваши раны, потому что они святые!
Он говорил с таким пылом, что горячность чувства отобрала у него силы. Конрад склонил голову, этот огонь перелился в него.
– Преподобный отец, – сказал он, – братья тех, что сражались с сарацинами за гроб Христов, мы не пожалеем крови для славы Господа, крест которого носим.
И он указал на плащ, разложенный на кровати, на котором широко расстилался чёрный уже крест, украшенный в середине императорским орлом на золотом поле.
Епископ стоял над ложами, поглядывая на обоих, молясь потихоньку и вытирая слёзы…
– Тут надобно сильных мужей, как вы, на эту дичь, худшую, чем сарацины, и более упёртую! Мы сделаем вас тут господами, чтобы с вами воцарился Христос.
Конрад Ландсберг покачал головой.
– У нас уже есть доказательства, что борьба будет нелёгкой, – сказал он. – Это волчье племя как дикого зверя нужно преследовать. Милосердие было бы преступлением. Убивать и жечь, уничтожать и выбивать!
Глаза его заискрились, но он сразу схватился за больную грудь.
– Они нас числом победили, только натиском, – прибавил он, – но за нашу кровь там тоже много трупов легло.
Оттон поднялся с ложа и слабым голосом добросил:
– Как мухи падали… но и рой мух, когда облепит человека, может его повергнуть… Так мы пали!
– Бог вас спас для своей славы, – отозвался епископ, – вы будете жить и победите сынов Ваала.
Князь Конрад, стоящий рядом с епископом, прибавил, вмешавшись в разговор:
– Брат Конрад прав – их нужно уничтожать, не обращать.
Окрестятся, но им нельзя верить, они клянутся и предают.
– Как собаки они возращаются к своим верованиям, – проворчал Ландсберг.
– Радуется моё сердце, – воскликнул епископ Кристиан, – видя, что вы не унываете. Ваш орден вырастет здесь в силу и окрепнет. Земли будет у вас достаточно, насыпем вам серебра, понастроим замки, станете владыками, но не покидайте нас. Я тут жизнь проплакал, не в состоянии ничего сделать, едва нескольких их кунигасов обратить сумел.
– Потому что вы хотели их обращать словом, как людей, когда их мечом нужно уничтожать, как зверей! – выкрикнул Ландсберг.
Такой разговор происходил у кровати двух раненых, описывали свою битву, впечатление, какое на них произвела толпа, описывали жалкое вооружение, а вместе ярость людей, что падали, ничуть не жалея жизни.
Наконец князь Конрад повёл своего гостя в комнаты, где ждала его княгиня и где появились также сопровождающие Кристиана два обращённых прусских кунигаса, которых он везде возил с собой. Это были много лет назад уже пойманные с великим трудом епископом измученные кунигасы, из прусских командиров, что сопротивляться не могли, а желали спастись. Епископ некогда уже возил их показать папе в Рим – и постепенно приучил их как дикого зверя.
Выставленные тут на взгляды людей, в которых чувствовали своих врагов, два униженных старца тяжело вздыхали.
