На ступенях, ведущих к костёлу, он заметил монаха в стихаре и епитрахиле, с крестом в руке, а перед ним стоял стол, покрытый белой скатертью, на котором были коробочки в богатых обрамлениях, реликварии и золотые сосуды. Перед ним стояла чаша с углублением для бросания денег. То был бенедиктинец, имеющий разрешение собирать милостыню и показывать священные реликвии, которые возил с собой. Одним позволял к ним прикасаться, целовать, другим прикладывал к голове и рукам, читая молитвы. Больные, беспокойные, нуждающиеся в помощи теснились, охотно платя милостыню за надежду и – вера их исцеляла.
Реликвии были самого разнообразного происхождения: из Франции и Италии, из костёльных скарбов, разделённые на крошки, из костёла в Корбии, Антверпена, из Хильдесхейма, из Арраса, из Брюгге, из Трира и из других городов, славящихся ими.
Монах рассказывал о чудесах, содеянных при их помощи, в толпе были слышны стоны, плачь и громкие выкрики к Богу о милосердии. Большой отряд калек, стоящий за толпой, ждал своей очереди, чтобы и ему получить частицу милосердия в последнем общем благословлении.
Мшщуй, протиснувшись к чаше, куда складывали пожертвование, положил в неё своё, с тоской думая о Белой Горе и оставленных в ней детях. Несколько дней беспокойство и тоска по ним не оставляли его.
Выполнив это, он сразу свернул в сторону, чтобы избежать толпы, и хотел уйти прочь, когда почти тут же, рядом с выставленными святыми реликвиями он с ужасом увидел стоящего у стена на маленьком возвышении плохо одетого человека, шея которого была перехвачена железным обручем, он был прикован к столбу, а его руки были связаны сзади.
Лицо его, уже одеревенелое от мучения и позора, было страшно звериным оскалом, глаза налились кровью, растрёпанные волосы, открытый рот с высохшими губами и вздутые жилы шеи – делали вид его отвратительным. Был это кающийся, посаженный за прегрешения на костёльную цепь. Хотя его окружала толпа, никто на него не обращал внимания, бедолага потерял чувство стыда и пытка тела победила муку духа.
Мшщуй как можно скорей удалился, дабы не смотреть на несчастного, над которым нищие безжалостно издевались, – а он, казалось, не чувствует, не знает о том.
Он хотел боковыми дверями войти в костёл, когда какое-то волнение народа, который стоял перед реликвиями, и гул, а потом вдруг прерванный голос бенедиктинца вынудили его посмотреть через открытые ворота к рынку.
От замка прямо в эту сторону тянулась процессия, в котором Валигура узрел идущую босиком княгиню Ядвигу с крестом в руке, на который были обращены её глаза; одежда её в этот день была ещё проще – старая и посеревшая, на ногах даже издалека видны были кровавые раны и вздутия. Её спутница шла следом, громко распевая набожную песнь с нею вместе.
Весь двор княгини тоже пешком следовал за ней, а позади челядь вела дорожных коней. Княгиня, несмотря на покалеченные ноги и холод, шла точно не чувствуя ни боли, ни холода, с весёлым лицом, с ясными глазами, в явном возбуждении, которое отрывало её от земли.
Увидев её, толпа быстро начала уступать, бенедиктинец с реликвиями и столом отодвинулся так, чтобы проход в костёл оставался свободным. Валигура легко понял, что княгиня, которая прибыла специально из Тжебницы, чтобы забрать Бьянку, не в состоянии долго оставаться во Вроцлаве, скучая по своему святому приюту, возвращалась уже назад в него. Он надеялся увидеть в кортеже так чудесно вчера обращённую сироту, и удивился, не видя ни её, ни сестры Анны.
Навстречу набожной пани вышло уже духовенство с крестом и святой водой. Бенедиктинец, стоящий у двери, тоже поднял вверх реликварий в форме креста и благословил, люд пал на колени.
Тишина стояла великая и только пение процессии княгини звучало какой-то тоскливой, однообразной, плаксивой, умоляющей нотой.
Через какое-то время все вошли в костёл, где хором начали петь, вторя ксендзу.
Мшщуй уже не мог втиснуться с толпой в середину и остался у двери с частью процессии княгини. Он услышал, что говорят по-польски, а ему было очень любопытно, что стало с Бьянкой и её спутницей; он спросил потихоньку одного человека.
– Та сестра больна, по-видимому, – отвечал тот ему, – и наша пани её взять не могла!
Ему уже не хотелось вести дальнейший разговор и он отвернулся.
С другими людьми, что в тесном костёле поместиться не могли, Валигура ушёл прочь в город. Он колебался ещё: пойти ли в замок требовать ответа, или возвращаться домой, когда прибежал слуга, который его искал.
– Из Кракова посланец от епископа! – сказал запыхавшийся слуга. – Он ждёт вас дома.
Удивлённый и немного испуганный тем, что его так скоро гнали уже послом, Мшщуй вернулся на постоялым двор. Боялся, не произошло ли чего в Кракове. Он также отвык от всё более новых видов, от той спешки, с какой должен был и думать, и двигаться теперь. В Белой Горе было иначе.
Прежде чем дошёл до своего постоялого двора, в его воротах он узнал уже того, кто был за ним отправлен. Это был служка епископского двора, который ходил в платье клирика и носил дивное и необычное имя Cumquodeus.
