Старый Збислав ещё охотней рассказывал о горе – на его сердце давно лежала невысказанная боль. Таким образом, он поехал на постоялый двор и вошёл в него за Валигурой.
– Таков наш жребий, – докончил он, входя, – мы с ними не справимся. У нас на Силезии они уже паны, а где-нибудь в другом месте не лучше. У Тонконогого полон двор ими, у Плвача других столько же, у князя Конрада и старых, и новых куча… и в Кракове также не мало… – Он заломил руки.
– А молодые князья? – спросил Валигура.
– Их нянчили немки, немцы учили, кормили они, сторожили, должно быть, чего-то насосались. У Жеготы Робака, когда мать преждевременно умерла, мамки не было, козу дали дочке, чтобы её кормила… Всю жизнь потом что-то козьего имела в себе! Так и тут! Князь Генрих ещё нас терпит – а другой не хочет знать.
Они долго вздыхали, но ни тот, ни другой не знали способа помочь этому! Только то, что желчь выбросили из сердца. Валигура, оставшись один у огня, насупился и мыслями побежал к своим детям. Так опёршегося на руки, с поникшей головой его нашёл возвращающийся из своей экспедиции Кумкодеш, который, видя в комнате свет, пришёл поздороваться.
У него, как всегда, было весёлое лицо и ещё более оживлённое, чем накануне.
Мшщуй повернулся к нему.
– Где ты был? – спросил он.
– Где я не был? – ответил, смеясь, клирик. – В обоих монастырях, в епископстве и на княжеском дворе – всюду…
Благодарение Богу, тут не плохо слышно, князь Генрих держится и держаться будет с нами.
– Так кажется, – буркнул Мшщуй.
– А Конраду не дадут пруссаки о плохом думать, – по-прежнему весело говорил клирик. – Те немецкие рыцари, которых он привёл, ему не много помогут. Монашеской братии пришло только двое и несколько десятков кнехтов… им не везло и по дороге, и в городе. Прежде чем доехали до Плоцка, потеряли двух молодых добровольцев, их где-то, должно быть, бросили раненых. Говорят, что неосторожно на охоту выбрались и кабан их обоих ранил.
Мшщуй равнодушно слушал, но ему в голову пришло, что от епископа под Белой Горой слышал о крестоносцах.
– Что же с теми ранеными стало? – спросил он.
– Говорят, их под каким-то замком бросили на милость или немилость Божью, – отпарировал Кумкодеш. – По дороге рассказывали, что тот замок был какой-то негостеприимный, потому что их туда не хотели даже больных впустить.
Негостеприимный замок дал Валигуре пищу для размышления. А что если немцы заплутали к Белой Горе, потому что оттуда недалеко стояли? Не было опасности – но сама мысль, что где-то там на его земле немцы могли искать приюта, гнев пробуждала в Мшщуе. Что если их там кто-нибудь, сжалившись, принял?
Разные мысли бродили по его голове… он ещё больше помрачнел…
Клирик повторял то, что где-то слышал, и был в хорошем настроении. Видя, наконец, что, как бы дремлющий Мшщуй не отвечает ему, он отошёл в сторону и опустился на колени для молитвы. Его постель была приготовлена в этой же комнате.
Назавтра Валигура решил попрощаться с князем, не хотел там сидеть дольше, беспокойство долго ему спать не дало, разбудило его с утра и погнало оттуда. Хотел отделаться от второго посольства, вернуться в Краков и отпроситься на Белую Гору.
Князь Генрих в этот день рано выехал на охоту, в замке было пусто. Даже Перегрин, который никогда от пана не отходил, поехал с ним. Об этом всём Мшщуй узнал только в пустом замке, с трудом найдя слугу, с которым мог на своём языке поговорить.
Он уже хотел идти прочь с сетованием на потерянный день, когда дверь комнаты, в которой он остановился, открылась и девушка служанка дала ему знак идти за ней. Не зная, что это значило, Валигура, хоть неохотно, пошёл за ней.
В другой пустой каморке никого не было… Девушка исчезла. Через мгновение дверь отворилась и шатающимся шагом вошла Бьянка. Она была ещё более бледной, похудевшей и испуганной, чем когда он её видел в дороге… Она с тревогой приблизилась к нему.
– Благодарение Богу, здоровье к вам возвращается, – отозвался Мшщуй, поглядывая на неё.
Она шла медленно, как пьяная, обеими руками держась за голову.
– Здоровье? Болезнь? – ответила она. – Я сама не знаю, что делается со мной. Та пани имеет страшную власть, вчера изменила меня, взяла мою душу из меня, выжала её как платок и стала белой и чистой… Я забыла обо всём… не хотела ничего, только с ней быть и остаться навеки. Пока она здесь была, благостно мне было… когда ушла, проснулась ли, сплю ли снова, мечтаю ли, живу ли, не знаю. Память и страх возвращаются… тревога неволи… Она душу возьмёт из меня…
Помогите мне! А! Она имеет такую великую силу! Сегодня снова вспоминаю и дрожу! Неволя меня ждёт и тот сон, что вчера… смерть…
Она говорила, а Мшщуй стоял, слушал и – не понимал.
Она казалась ему безумной.
– Как же я могу, если бы даже хотел вас спасти, – отозвался он с жалостью. – Сами видите, что вы в их власти, княгиня набожная и святая, плохого от неё опасаться не можете. А я вырвать вас отсюда… не сумею.
– Всё же рыцари не единожды похищали даже из монастырей женщин, – произнесла Бьянка, – я о том слышала, будучи ещё маленькой. Пели о том песни…
