Жадный до науки Гервард прежде всего из-за неё держался с Вроцлавом и магистром.
Третьим между ними был прокуратор или инстигатор, которого ежегодно звали для распоряжений, немец Герман, некогда, по-видимому, городской урядник в Магдебурге, человек солдатской фигуры и маленького лица, круглого и отвратительного, на котором нос, глаза и губы, как мелкие пятна в неоконченном рисунке, едва были заметны. На круглой, как лицо, голове ёжились твёрдые, как щетина, волосы, непомерно отросшие и непослушные.
Очень сильный, он скорее был создан мучителем, чем иными инструментами правосудия. Он был известен своей жестокостью. Имел также верховный надзор над узниками и был сведущим во всех практиках Божьих судов
Он был опытен в исполнении приговора, когда дело шло об отсечении рук, ног и в других телесных мерах правосудия.
А так как никогда не показывал малейшей слабости, никому не сделал послабления и сурово держал подчинённых, обойтись без него было нельзя.
На улице убегали, увидев этого страшного Германа, который всякие нарушения замечал, обо всём знал, а ежели подозрительная особа не принадлежала к княжеской юрисдикции, по-приятельски указывал на неё другим властям. Для него ни один дом не был так плотно закрыт, чтобы его глаза туда не влезли, не было тихой беседы, которой бы он каким-то чудом не подслушал.
Дрожали перед ним его собственные домочадцы и семья, потому что в любое время был готов отдать их в руки правосудия. Он так ревностно выполнял свои обязанности и сделал себе из них такую привычку, что, когда не на кого было жаловаться, жизнь ему становилась неприятной. Этот поиск проступка делал его таким ужасно хитрым в подозрении виновных, что часто на улице хватал людей, которых по взгляду определял как злодеев, хоть об их преступлении не знал.
Герман относился к большим почитателям магистра Адальберта, был его страстным поставщиком, и из многолетнего опыта почти всегда мог предсказать наказание, на какое он мог осудить. Эти люди, собравшиеся в комнате, совещались над делом великой важности, это было видно по их нахмуренным лбам и задумчивым лицам.
Один, называемый тогдашним языком, пролокутор, декламирущий Герман имел лицо спокойное и почти удивлённое тому, что судья и подсудок так взвешивали, что ему прямо, одним словом, развязка казалось очень лёгкой.
– Свидетельство женщины, – говорил медленно, проговаривая каждое слово с ударением, Адальберт, – свидетельство женщины перед судом ничего не значит. Все законы в этом согласны. Статьи,
Поэтому, хотя бы поклялась, что тот Одроваж невиновен, мы на это не можем обращать внимания.
– На что тут свидетельства, присяги и доказательства, – прервал Герман – он схвачен на преступлении! Хотя бы, как надлежит, ставил девять свидетелей для своего очищения, – что свидетели против очевидности?
Старик же, видно, так был убеждён, что в свою защиту ничего сказать не сумеет, что даже рта не открыл – точно онемел.
Судья и подсудок смотрели на говорящего пролокутора Германа с напряжённым любопытством.
– Сестра Анна, особа серьёзная, – добавил он, – говорит, что в пути, после того как прибыл на помощь от разбойников, старик постоянно разговаривал с её спутницей, часто наполовину тихо. Она застала их, возвращаясь из костёла… Девица Бьянка постоянно обращала к нему голову, давая знаки договорённости.
– Но, достойный пролокутор, – прервал живо подсудок Гервард, – если свидетельство женщины ничего не стоит, то и слова сестры Анны в расчёт входить не могут.
Магистр Адальберт немного злобно усмехнулся и поднял руку кверху.
– Нужно отделить, – сказал он, – свидетельство особы, которая через обет Богу приобретает более серьёзный характер, от девицы, которую нужно считать сообщницей.
– Поэтому, – отозвался Герварт, обращаясь с вопросом к судье, – она бы также должна быть наказана?
Этой логике, немного слишком живой, судья должен был снова усмехнуться.
– Мы не имеем права наказывать лиц уже как бы принадлежащих к духовной юрисдикции, – сказал он. – По правде говоря, эта Бьянка ещё не монахиня, но если наша Ducissa предназначила её для состояния, она выходит из-под нашей власти.
Минута молчания прервала совещание, с которым, казалось, не спешили.
– Признаюсь в смирении духа, – сказал подсудок, глядя на своего учителя, – что это дело слишком тёмное для меня.
Человек пожилой, почти старый, о котором есть общее мнение, что никогда страстям не давал собой верховодить, и с того времени, как овдовел, не женился, – вдруг дал овладеть собой такой похотью, не смотря на особу, время, место…
– Что же тут непонятного? – воскликнул с волнением Адальберт. – Мы имеем тысячи примеров, что старики в своей страсти самые распутные. Припомни историю невинной Сюзанны.
