Якса стоял в ожидании, как это разрешится. Всё возрастающему шуму не было конца. Наконец он обратился с вопросом к князю, который, посмотрев вокруг, не отвечал ничего.
Спорили, а князь Владислав, опустив голову, слушал.
Боживой, который с Судзивым и многими своими громче всех доказывал, что схваченного нужно было держать, – толкнул Яксу и приказал ему возвращаться на своё место.
Уходя, он слышал ещё издалека, как приперались, и смеялся уже в духе.
– Э! Ну! – говорил он себе. – С таким порядком они не страшны Одоничу. Скорее он их победит, чем они его.
Он снова лёг на землю при Войборе, рассчитывая на тёмную ночь, что сбежит. Те, что обещали ему помочь, постоянно крутились вдалеке и не сводили с него глаз. Стража около него не была очень строгой. Кто-то позвал Войбора, который, когда через какое-то время вернулся, был пьяный, как будто его умысленно напоили, и бревном повалился на землю.
На дворе темнело, в лагере светились только не потушенные костры, но ночь не принесла тишины. Около бочек начались пьянки, песни, потом драки и крики.
Едва одних усмирили, когда старшины налетели на окровавленных и велели связать их, уже где-то начиналась другая драка. Там сразу собиралась толпа и теснилась, принимая сторону одних или других, наносили друг другу кровавые раны и разоружали.
Весь этот лагерь представлял картину очень сильной разнузданности. Среди фанатичной склоки несколько десятков вооружённых землевладельцев сорвались, явно угрожая друг другу, и тут же ушли дорогой к Устью к Одоничу, безнаказанно, а ночная погоня поймать их не сумела.
Таким образом, Яшке, когда услышал пшиканье, легко удалось, бросив спящего Войбора, попасть потихоньку к своим людям, стоящим скраю, сесть на коня и до наступления дня скрыться в чаще.
Издалека доходили до него и туда голоса из лагеря Тонконогого, но, присмотревшись к нему вблизи, не боялся, что его будут преследовать. Старшины слишком много имели дел с собственными людьми, князь не думал его задерживать, чувствовал себя в безопасности. Утром весь этот сброд собирался двинутся к Устью.
Дальнейшее путешествие Яксы шло удачней, хоть в холоде и голоде, от которых так замёрз и утомился, что, вместо того чтобы направиться прямо в Краков, решил заехать во Вроцлав и у Суленты отдохнуть. О Плоцке уже не думал.
Лицо его прояснилось, когда наконец, миновав городские ворота, оказался в местечке, а тут и знакомый попался, хоть не такой, может, какого хотел. Он медленно ехал, потому что конь уже ноги едва влачил, когда его узнал шут Трусия, снял перед ним колпак, немецким обычаем, с фигуркой птицы на верху, и поклонился до самой земли, в надежде, что снова при его милости подкрепится.
До двора Суленты был приличный кусок дороги, Трусия взял себе за обязанность сопровождать его милость и забавлять его.
– Ваша милость к нам, верно, на эти праздники? – сказал он, усмехаясь.
– Какие же у вас, черт подери, праздники, ещё до праздников далеко! – ответил не очень довольный этому товарищу Яшко.
– Всё-таки для немцев праздники, – говорил шут, – удалось им схватить поляка на месте преступления, и то ещё брата епископа… Будут его судить, это им только праздник, аж оближутся.
Якса остановил коня.
– Что плетёшь? – воскликнул он. – Что за чепуху говоришь?
– Никакую не чепуху, – отпарировал, делая смешно-серьёзную мину, шут. – Ваша милость убедитесь, что Трусия не лжёт; но шут, хоть правду говорит, никто ему не верит, потому что ему болтать можно.
Якса стоял и слушал.
– Говори мне так, чтобы я понял, – прибавил он.
– Чудо случилось у нас, старый брат краковского епископа из замка монашку украл и вёз её на коне, когда на него княжеские люди напали и схватили. Правда, что он двоих убил, а нескольким руки поломал, но немцев достаточно, невелик ущерб! А старого, говорят, обезглавят…
Слушающий ещё не понимал, а Трусия, стоя рядом с ним, покачивал колпаком и смеялся.
– Это только праздник! – повторял он.
– Иначе это должно было быть! – пробубнил наконец Якса, снова давая шпоры коню.
Труся скакал рядом.
– Кто может хорошо знать, что было ночью, – говорил он, – достаточно, что старого связали и в тюрьму бросили, а теперь суд собирается. Прибыла сначала наша святая пани княгиня из Тжебицы со своей монашкой и упала, слышал, мужу в ноги, прося, чтобы совершил правосудие… В замке уже пенёк приготовили, на котором должны обезглавить.
Он горел желанием что-нибудь узнать об этом событии из лучших уст, чем Трусины, потому что тем не доверял, поспешил Яшко ко двору. Шут его не отпускал и, следуя за ним рысью и смеясь, постоянно ему что-нибудь бросал в ухо.
Так они доехали до ворот, в которых люди Суленты прогнали шута бичами, пропуская внутрь неожиданного гостя.
Навстречу вышел старый купец и, увидев Яксу, возвращения которого так скоро не ожидал, оборванного, с худыми и измученными конями, очень изумился. Нуждаясь в отце, он должен был прислуживать и угощать сына.
Едва они вошли в избу, когда Якса, повернувшись к нему, спросил о том, что ему шут говорил по дороге.
Сулента многозначительно пожал плечами.
