– Привет, – прошептал Стаховский и улыбнулся. – Ну ты как?
– Нормально. – Она потерла глаза, посмотрела на него и попросила: – Проводи меня домой.
– Да, – кивнул он, – провожу.
Они больше не возвращались к тому главному и тяжелому разговору, который пережили ночью как бедствие, как приговор суда, и Ян не повторял более попыток разубедить Марьяну, принять и услышать его аргументы и доводы. Только поцеловал у калитки ворот затяжным, продленным поцелуем, наполненным безысходной горечью расставания. Прервав который, Марианна подскочила с его ног и торопливо скрылась за калиткой, не произнеся слов прощания и даже не махнув рукой.
Все. Вот так бесповоротно и окончательно – все.
И он развернулся и поехал назад. Домой.
Она не могла спать, даже просто лежать в кровати не могла, не могла ни пить, ни есть, не могла найти для себя место хоть какого-то покоя, хоть притулиться где-то в уголке, спрятаться и убежать от себя – и то не могла. У нее надрывалась от безысходной муки душа, и невыплаканные слезы душили, не давали дышать, и она не могла ни о чем даже думать.
Что ж так больно-то, Господи!
Что ж так больно!
Единственное, что смогла осмыслить и четко понять Марианна в этот момент, что нельзя в таком состоянии показываться на глаза родным, которым она не сможет ничего объяснить, она даже говорить не сможет, какое уж там объяснение. И, осознав это в полной мере, представив испуганное лицо мамы, понимающей, что с ее дочерью творится какая-то страшная беда, Марианна начала судорожно собираться, кидая без разбору вещи, попадавшиеся под руку, в дорожную сумку, не отдавая себе отчета, что и зачем вообще туда кидает. Запихала, закрыла как-то и пошла будить маму.
– Мамуль, – позвала она шепотом спящую Елену Александровну.
– Да? – переполошенно уставилась та на дочь. – Что случилось?
– Ничего, извини, – шептала Марианна, – просто мне необходимо срочно уехать по делам в Москву. Кирюшка с вами останется, а завтра вы его привезете домой, ладно?
– Да, конечно, что ты спрашиваешь!
Елена Александровна попыталась сесть в постели, но Марьяна ее удержала.
– Не вставай, спи дальше. Я поехала.
– Точно ничего не случилось? – Мама проснулась уже достаточно для того, чтобы внимательно присмотреться к дочери и заподозрить неладное.
– Точно, – подтвердила Марианна. – Спи, я пошла.
– Езжай осторожно, – напутствовала ее Елена Александровна.
Да, осторожно. Конечно, осторожно, она по-другому не ездит.
Но только не в этот раз. Не в этот.
Марьяне было так плохо, так безысходно тошно, что казалось, что болит все тело, даже мозг и мысли, рождающиеся в нем, болят, а в груди жжет нестерпимо комок невыплаканных слез, удерживаемых лишь кое-как, болтающейся из последних сил ее волей.
Маясь и не зная куда деться и сбежать от этой изводящей боли, чтобы хоть как-то отвлечься от бесконечных мыслей, Марианна ткнула в кнопку магнитолы, и машину заполонили звуки прекрасной и странной музыки Альфреда Шнитке. Почувствовав, что в ее нынешнем состоянии эта музыка лишь усиливает ощущение глухой безысходности и полного душевного раздрая, Марианна поспешила переключить магнитолу с проигрывателя на радиоприемник. Пусть лучше болтает какой-нибудь бодро-жизнерадостный радиоведущий, сообщая новости и ставя незамысловатые современные песенки в перерывах между своей болтовней, пусть что-то крикливо-пустое ненавязчивым фоном…
Но вдруг, вместо ожидаемого клубного дерганого ритма или голоса того самого бодряка-ведущего, из динамиков раздался голос Елены Ваенги, выхваченный на фразе из песни:
– «…не смотри мне так в глаза – нельзя, нельзя…»
И, ударив по тормозам, кое-как справившись с управлением, Марианна свернула на обочину шоссе, включила на полном автомате, не соображая, что делает, аварийку, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Все – кончилась вся ее хваленая железная воля, добитая бархатным голосом Ваенги, рассказывавшей о невозможности запретной любви.
Крик и вой стояли в горле, и Марианна понимала, что если не подавит, не победит и выпустит этот вой наружу, то утонет в слезах и безысходности…
Она никогда не была ценителем и потребителем современной эстрады, но кое-какие песни модных и раскрученных исполнителей, понятное дело, слышала, и не раз, куда ж от них денешься. В том числе и Ваенгу. И пару раз как-то услышав эту песню, под нелогичным названием «Шопен», помнится, недоумевала, как это можно жалеть, что ты кого-то любишь? Жалеть о том, что любишь человека?
Вот сейчас и поняла –
Вот так – давясь и заливаясь неудержимыми уже ничем, хлынувшими потоком слезами, Марианна жалела о своей первой и единственной любви к мужчине, накрывшей ее с головой, вошедшей в ее душу и жизнь, одарившей всем недоступным ей ранее великолепием чувств и эмоций. И рыдала на весь салон, заглушая Ваенгу с ее «Шопеном», выпустив из себя на свободу тот дикий вой отчаяния, что бился и клокотал в ней.
