– В прямом, – пожал плечами Ян. – Знаешь, есть такая поговорка: «Куда артиста ни поцелуй, все равно не угодишь». В случае с твоим бывшим мужем ситуация аналогичная – ему пофиг, куда ты его будешь целовать, поскольку ему неважен сам Кирилл, ему важно иметь рычаги управления и манипуляции тобой. И только тобой. Он считает тебя своей женщиной, которая взбрыкнула и вышла из-под его контроля и которую он наказывает за проявленное непочтительное своеволие. Ты можешь отказаться от своей личной жизни, от любви и секса. А ты уверена, что даже если станешь показательно хорошей бывшей женой, исполняющей все его требования, он не придумает что-нибудь новенькое, чтобы зацепить тебя побольней и заставить прогибаться еще ниже, например, пригрозит разлукой с обоими сыновьями или причинит вред твоим родителям, брату и его семье. Дело ведь не в поводе, а в тебе.
И внезапно, резко крутанув колеса коляски, подъехал к Марьяне, взял ее ладони, наклонился вперед и заглянул близко в лицо.
– Побег – это не выход, Марьяночка. И потакания Кирту в его моральном садизме, и игра по его правилам – тоже не выход, – объяснял Ян проникновенным, тихим голосом. – Я могу тебе помочь. Я сделаю так, что он перестанет тебя донимать, поскольку ему будет чем плотно заняться, спасая свой бизнес и унося собственную задницу из-под нехилой раздачи. Мы справимся, Марианна, – постарался вложить как можно больше убедительности в свои слова Стаховский и повторил: – Мы справимся вместе.
– Нет, Ян, – отказалась она тихим голосом, всматриваясь в его глаза. – А если у тебя не получится или, наоборот, получится слишком хорошо и от этого станет только хуже? Кирт может решить, что проще сбежать из страны, и прихватит с собой сына, что тогда? К тому же как долго мы сможем держать в тайне нашу с тобой связь? Ты же сам объяснял, что в современном мире, тем более в мегаполисе, сохранить что-то в тайне практически невозможно. И даже если мы будем соблюдать все возможные предосторожности, что-то да просочится в интернет, а оттуда мгновенно дойдет до него. Взять хотя бы мою маму, она уже заподозрила что-то необычное в моем поведении, а если она, из самых лучших побуждений, поделится со своими подругами, а те в свою очередь упомянут об этом своим подругам, а кто-то ненароком снимет нас вместе, сопоставит факты и выложит в интернет? Вон уже твоя Анжелика знает, какая гарантия, что она не выложит пост о нас с тобой? Да одного приказа Кирта хватит, чтобы его служба безопасности выяснила, где ты живешь, отследила мои передвижения по геолокации телефона и узнала, что я регулярно приезжаю к тебе. И все. Знаешь, как у Арбениной: «постоянно пахнет порохом молва». Вот и мне пахнет порохом, Ян. – И повторила с откровенной безнадежностью в голосе: – Нет, пока мне удается держать ситуацию в подобии равновесия, не обострять и не провоцировать казус белли, я буду соблюдать наши с ним договоренности и стараться не подставляться.
– А если их нарушит он? Непредсказуемо и в один момент, тогда что? – спросил Стаховский и повторил свое предложение: – Я смогу с ним справиться. Поверь.
Она смотрела на него с удивлением и какой-то робкой надеждой, давшей неуверенный росточек на спасение, судорожно обдумывая, прокручивая в голове его слова, и Стаховский уловил тот момент, в который она окончательно и бесповоротно отказалась от предложенного им плана и от его помощи.
Положила ладонь Яну на щеку, всмотрелась близко-близко в его глаза своими огромными, казавшимися бездонными от накатывающихся слез темно-синими бархатными глазами, медленно приблизилась и прижалась губами к его губам горько-палевым, болезненным поцелуем.
Благодаря за все, что он подарил и дал ей, и прощаясь.
И Ян чувствовал всем своим существом, всем нутром, настроенным чутким камертоном на эту женщину: это ее прощание. Он понимал всю безнадежность дальнейших уговоров, и сердце плакало и разрывалось в унисон ее сердцу, исходившему бессильным криком.
– Я не могу, прости, – прошептала она мокрыми от вылившихся слез губами, разорвав их поцелуй, – кажется, я окончательно перетрусила, но я не стану рисковать. Понимаешь?
И он рванул ее к себе, усадил на ноги, прижал, прикрывая и защищая в объятиях своих сильных рук от всех напастей, и успокаивал, успокаивал:
– Я понимаю, понимаю, – гладил он ее по спине. – Ничего, ничего, – шептал, – не плачь. Не плачь, родная. Все будет хорошо.
И снова гладил, гладил, покачивая, уже не сдерживая своих слез, и все нашептывал что-то ободряющее, обнадеживающее и умиротворяющее, не тревожа больше ее истерзанной души разговорами. Как мог успокаивал. Как мог.
Она так и заснула у него на руках, измученная, опустошенная переживаниями, отчаянием и убаюканная его тихим голосом и словами. И он охранял этот ее сон, сидел несколько часов подряд, держа спящую любимую женщину на руках, все так же нежно покачивая, и думал о своем, глядя в прогорающие в угли дрова в камине.
Ян ворохнулся в кресле лишь под утро, перемещая Марианну с затекшего бедра на другое, но этого легкого движения хватило, чтобы она проснулась.
