— У меня, этааа, молодежная субкультура арендует подвал под свои тусовки. Я им пошел щас и сказал: «А ну идите все на концерт классической музыки, а то я вашу оргию позакрываю на фиг!»
Директор был страшно горд собой.
Надо сказать, концерт прошел замечательно.
Неистовые аплодисменты раздавались, как только декольтированные девушки показывались из-за кулис, потом — когда выходили к пианино, стоящему на чурбачках, а также при каждом жесте оголенной руки, при каждом движении и на каждую высокую ноту или пассаж. И вообще — почти все время аплодировали.
Валеру тоже хорошо и по-мужски поприветствовали, а после грустного романса «Как мне больно» кто-то в зале сказал: «А че, реально, я чуть не заплакал, блин».
Номер «Кошки» Россини почти провалился, — панки на «мяу-мяу» в исполнении девушек стали ржать и подмяукивать так, что Таня за роялем смахивала слезы, а сопрано и меццо еле домяукали до конца.
В конце Наташка спела куклу Олимпию.
Валера очень волновался в предчувствии момента и, когда он настал, покраснел как мак, обхватил обеими руками Наташку за корсет и понес навстречу почти людоедскому воплю из зала. Сделал несколько вращательных движений, как бы ключом, у Наташки за спиной и артистично отступил на носках.
Наташка запела, сгибая руки лопаточками и по-кукольному крутя головой. Все выше, выше рулады и колоратуры...
Панки как-то крякали и почти стонали...
Наташка вдруг тревожно пискнула в третьей октаве, потом еще пискнула, скатилась на глиссандо, согнулась резко пополам, качнулась и замерла с упавшими руками, свесив белокурые локоны почти до полу.
Панки ахнули.
Валера, в азарте от ответственной роли, подошел, покрутил опять ключик у Наташки между планок корсета, насупился, сделал обреченное лицо, взял куклу-Наташку на плечо и пошел к дверям.
А Наташка, вися через его плечо, болтая кудрями, незаметно для зала била его по спине кулаком и шипела:
— Дуррррак! Куда ты меня понес? У меня еще каденция!
Похолодевший Валера вспомнил, что кукла ломается два раза, и уносить надо после второго... Он резко повернулся, принес куклу обратно, изобразил, что он совсем забыл про какой-то дополнительный ключик, поднял палец вверх, вынул ключик из кармана, показал его панкам, под рев одобрения завел Наташку — и каденция, наконец, зазвучала...
В конце Наташка взяла ми-бемоль.
Началась стоячая овация с криками.
После концерта и трех бисов панки попробовали было штурмовать гримуборную, но дядька с пузырями встал насмерть, а вовремя подошедший директор ДК прогнал всех обратно на дискотеку.
ДК опять задрожал от тошного «умц-умц», старушки что-то прошелестели благодарственное, подарили всем исполнителям по маленькой Шоколадке, а Таня, упав в кресло, сказала дядьке с пузырями: — Ну давайте уже вашу водку.
Часов в восемь мы ужинали с Таней в театральном буфете, перед закрытием. Я закончила репетиции, Таня рассказывала мне всю эту историю, а Валера сидел, возбужденный и румяный, за соседним столиком, в окружении Наташки, Маши, теноров и баритона Ш., который, обнаружив в меню «сердце куриное», зычно пел на весь буфет: «Сердце куриное с курями ешь, Мизгирь!»
Валера давно поет в «Метрополитен» и в других замечательных театрах.
Имя я изменила, но шлю ему тут огромный и нежный привет.
На центральную аллею парка можно было попасть с трех сторон. Слева — через «Котлованчик», лучшую пивную, о которой я еще расскажу, справа — по пологому спуску, мимо одиноко стоящей балерины, и по главной лестнице в центре. Каждый посетитель парка попадал на эту аллею своим путем, в соответствии с личными наклонностями и характером. Кто-то слева, по дороге выпив кружечку пивка со ста граммами в придачу, кто-то по спуску, мимо кинотеатрика под открытым небом, в котором бесплатно показывали документальные фильмы, но большинство отдыхающих спускались по главной лестнице, широкой и торжественной, мимо львиных морд, из пастей которых лились струи воды. Шли неторопливо и степенно, снимая шляпы, здороваясь со знакомыми и друзьями.
В центре аллеи, среди цветника, стоял бетонный Сталин, покрашенный серебрянкой. От того что вождя старательно и прилежно красили каждую весну, его несколько оплывшая фигура была покрыта чешуйками старых многочисленных слоев. Он смотрел куда-то вдаль, мимо площадки из красного песка, по которому чинно прогуливались мужчины в чесучовых белых костюмах и в натертых зубным порошком парусиновых туфлях, женщины в крепдешиновых платьях и туфлях поверх белых носочков, их дети разных возрастов в ношеных, но аккуратно выстиранных одежках с совсем незаметными заплатками. В воздухе витал яркий запах духов «Красная Москва», холодного мужского одеколона «Шипр», кисловатый дымок от папирос «Казбек», аромат жарящегося шашлыка. Левее шелестел фонтан какой-то необычной формы. Из бетонных позеленевших вазонов стекала вода.
В самом конце аллеи заманчиво поблескивала лампочками раковина эстрады.
